– У Птахи были свои причины для такого образа жизни, - продолжал Влад. - Впрочем, как и у меня, и у Жука с Ктырем.
- Зверинец какой-то… - саркастически заметила Лиза. – А Паука или Бегемота среди вас, случайно, не было?
- Нет. Зато был Лис, самый старший из нас, но он пришёл позже, мы не были с ним особенно близки. После нашего с тобой разговора я пытался отыскать их следы, но ничего не вышло – никто не знает об их теперешнем местонахождении. И только на эту женщину теперь вся надежда. Я уже приезжал к ней раньше, но её не было дома. Сосед сказал, что она уехала к какой-то своей родственнице, но должна вот-вот вернуться. Я надеюсь, что сегодня мы её застанем.
- Так её звали Птахой? – спросила Лиза, когда они уже миновали ветхий указатель с надписью «д. Кирилловка».
- Да.
- А вообще?
- А вообще, - Гордеев выдержал паузу, а затем произнёс таким тоном, что Лизе отчего-то захотелось вздохнуть, - Олеся.

Добравшись до деревни, брат с сестрой подошли к калитке нужного им дома и осмотрели двор. Им повезло: на сей раз бабушка Птахи была дома; она копалась в огороде и даже не подозревала, что вскоре ей придётся принимать столь неожиданных гостей.



Влад постучался.
- День добрый!
- Добрый, - отозвалась пожилая женщина, с трудом разгибая спину и вытирая руки о передник. Она сделала несколько шагов в их сторону, переводя вопросительный взгляд то на девушку, то на молодого человека.
- Авдотья Петровна, вы не узнаёте меня?
Та подошла ещё ближе и прищурилась, всматриваясь в его лицо.
- Владик, ты что ли? – воскликнула она и добавила, когда тот утвердительно кивнул головой: - Вернулся, окаянный!
«Владик»... Это имя резануло Лизе слух. Как странно звучит!
- Вернулся, Авдотья Петровна. Пустите?
- Да как же не пустить, заходите, будьте добры, - она отворила калитку, и они очутились во дворе её дома.
- Это моя сестра, Елизавета Андреевна.
- Проходите, Елизавета, проходите, - старушка ополоснула руки в висящем неподалеку умывальнике и распахнула двери своей красивой деревянной избы. Лиза и Влад послушно прошли внутрь, вслед за гостеприимной хозяйкой. Авдотья Петровна усадила их на скамью, на столе подле них тут же очутились две кружки морса из лесных ягод и глубокая миска с баранками.
- Надо же, какой ты стал! И был-то немаленький, а теперь и вовсе вымахал. А с сестрой не похожи, только ушами, пожалуй. Это правильно, Владик, это хорошо, что сестра, а то как же совсем без родни-то? Всё ты был какой-то неприкаянный, а ведь родная кровиночка это… эх, рядом надо держаться. Кстати, мы ведь совсем недавно с Олесей тебя вспоминали.
- С Олесей? – встрепенулся Влад. – Вы с ней встречались?
- Ездила к ней в гости, вчера только вернулась. Давно она меня к себе звала, да куда уж мне? Так ведь она какая - ничего, говорит, не знаю, приезжай. И деньги выслала на билет.
- А где она живёт?
- Далеко живёт, на море.
- Давно?
- Давно, Владик. Ушла из шайки вашей сразу после твоего отъезда, у меня жила несколько месяцев, а потом собралась и тоже упорхнула. Дитятко горемычное, как она переживала, когда ты уехал!..
Гордеев опустил глаза.
- Она не просила меня остаться.
- А если бы попросила?



- Всё равно бы уехал.
- То-то и оно.
Лиза молча слушала этот разговор, глоток за глотком отпивая вкусный морс и пытаясь представить себе эту Птаху. Мудрая не по годам, она, наверняка, ещё и сказочная красавица.
- А когда именно она уехала, вы не помните?



- Как же не помнить, разве забудешь тот октябрь?
- Значит, уже после убийства?
- Да, сразу после.
- А что вы знаете о том событии?
- Много слышала я разного... Сперва поговаривали, будто бы убили Андрея Гордеевича за кровь его еврейскую. Но позже появились слухи о том, что погром был использован как ширма…
- Авдотья Петровна, вы думаете, что это я? – напрямую спросил Владислав, но старушку разгневал его вопрос:
- Зачем ты спрашиваешь? Разве пригласила бы я тебя сейчас в свой дом, если б видела перед собой убивца?
- Простите, я не хотел вас обидеть.
При этом он с укором глянул на сестру, как бы говоря: «Вот видишь, чужой человек и то доверяет мне больше, чем собственная семья». Однако на Лизу это особого впечатления не произвело: «Но ведь её не было в том подвале, и она не знает тех подробностей, которые знаю я», - читалось в её ответном взгляде.
- А Олеся? Что она говорила вам по этому поводу?
- Ничего не говорила. Только мрачная ходила, как туча, особенно после того, как эти двое заявились к ней.
- Ктырь и Жук?
- Да, наверное. Поругались они страшно. Деньги ей какие-то предлагали, да только не взяла она ни копейки, прогнала их со двора. Ну а потом тихонечко так собралась, записку оставила, чтоб я не волновалась, и уехала…
- Поругались? – лицо его посерело. – Деньги предлагали?..
Его рука машинально потянулась к сигаретам.
- Вы позволите?
Авдотья Петровна не возражала. Гордеев подошёл к открытому окну и долго курил, глядя на улицу. Лиза видела его профиль, видела, как он даже прикрыл на пару секунд глаза. О чём он думал в эти минуты?

С тихим шелестом западали дождевые капли-первопроходцы, и Лиза пожалела, что не настояла на том, чтобы они ехали на машине. Хозяйка подлила в её кружку морса и подвинула ближе баранки. Влад устало потёр лоб тыльной стороной ладони, за первой сигаретой последовала вторая. Наконец он произнёс:
- Вы не дадите мне её адрес? Хочу написать ей, это очень важно.
- Сейчас. Найду какое-нибудь её письмо, оттуда спишешь.
- В каком городе она живёт?
- В Анапе.
Влад и Лиза переглянулись. Им обоим был знаком этот курорт – у Гордеевых там была дача. Город, обласканный солнцем, увитый виноградными лозами… Город, в котором девятнадцать лет назад Татьяна Гордеева наконец родила своему мужу дочь. Именно там Влад впервые увидел свою сестру, крохотную и, на его взгляд, страшненькую, но такую всеми любимую.
- У меня есть её фотокарточки, - пожилая женщина достала коробку с письмами внучки и протянула Владу один из конвертов и фотографию. - Вот.
Лиза вытянула шею и присмотрелась. Стоя на песчаном пляже, Олеся поддерживала ладонью раскалённый диск сползающего в море солнца; в левой части изображения виднелся красивый маяк на высоком скалистом берегу. Приятная, располагающая к себе наружность, лёгкая улыбка, не лишённая обаяния… кто бы мог заподозрить, что когда-то это очаровательное создание было частью столь дурной компании? Всё в её изящном облике противоречило подобным мыслям.



- А здесь она работает, - старушка достала открытку, морщинистый палец указал на красивое здание в мавританском стиле, запечатлённое на переднем плане, - в санатории доктора Бу... как его там…
- Будзинского, - подсказала Лиза. Это заведение было широко известно среди отдыхающих.
- Выглядит очень респектабельно, - заметил Владислав. - Что ж, это замечательно, что она сумела так хорошо устроиться… У неё уже семья, наверное, дети?
- Ах, если бы!..

Таким образом диалог их продолжался ещё долго. Влад расспрашивал об Олесе, затем Авдотья Петровна перевела разговор на него самого: где жил все эти годы, чем занимался, давно ли вернулся. О себе Гордеев говорить не любил, поэтому отвечал с меньшей готовностью и охотой, чем его собеседница. Лизе стало неловко – она-то, его родная сестра, ни разу не задавала ему подобных вопросов и за этот вечер узнала о нём и его жизни в Петербурге больше, чем за десяток дней, что прожили они под одной крышей.
Ей по-прежнему не терпелось вернуться в Екатеринбург. Вскоре, сообщив Владу о том, что часовая стрелка перевалила уже за восемь и с ним или без него она идёт обратно на прииск, она поблагодарила хозяйку за тёплый приём и вышла на крыльцо. К этому моменту слабый поначалу дождь перерос в настоящий ливень, усилился и ветер. Брат вышел вслед за ней.
- Неподходящая погодка для пешей прогулки, тебе не кажется?
- Ну и что? Ты можешь оставаться, если хочешь, а я не растаю, не сахарная, - она нерешительно спустилась на несколько ступеней и обернулась: - Или, может быть, ты снова будешь рассказывать мне про червей, которые падают людям на голову во время дождя? Я больше в это не верю.
- Не понял…
Влад не сразу вспомнил одну из многочисленных страшилок, которые он выдумывал для маленькой сестрёнки. «Почему после дождя на улице так много червяков?» - спросила она у него однажды. «Они падают с неба вместе с дождевыми каплями. Не дай бог окажешься под дождём с непокрытой головой и без зонта – долго потом придётся выковыривать их из твоих волос!» - и он пошевелил пальцами, как будто это были черви, и запустил их в Лизины волосы. Девочка брезгливо вскрикнула и отстранилась. С тех пор она опасалась выходить на улицу в дождь.
- Какая забавная ты была в детстве, - произнёс молодой человек, качая головой, - такая наивная и доверчивая.
- Зато теперь я не такая, - хмуро пробормотала Лиза, досадуя на маленькую себя. – Я больше не верю каждому твоему слову.
- А вот и зря. Ты верила мне, когда я сочинял всякие небылицы, а сейчас, когда я честен, как газета «Правда», ты мне не веришь.
- Дождевые черви с неба… это ж надо было такое выдумать! – продолжала бубнить девушка.
- Это ж надо было в такое поверить! – парировал Влад.



Сложив ладонь лодочкой, он набрал в неё немного дождевой воды и вдруг с выкриком «червяк!» обрызгал ею Лизу. Та от неожиданности даже подпрыгнула на месте.
- Ты что делаешь? – топнула она ножкой. – В детство впал что ли?
В эту же минуту ответные брызги усеяли его лицо и грудь, но тот лишь задорно рассмеялся. И да, права была Фима, когда говорила, что смех у него удивительный. Начинаясь с высокой ноты, он затем как бы срывался вниз, преображаясь в звучные переливы. А ещё Влад принадлежал к числу людей, которые смеются так заразительно, что, даже если не понял шутки или вовсе не знаешь причину веселья, всё равно не можешь удержаться от смеха. Вот и Лиза, вытирая капельки воды с лица, не смогла более хмуриться и неожиданно для себя рассмеялась вместе с братом.

Лиза приподняла брови:
- В самом деле? Почему?
- Потому что канун Ивана Купалы. Солнцеворот!
- В нашей деревне очень любят этот праздник, особенно молодёжь, - заметила Авдотья Петровна. – И если бы не ливень…
- Я надеюсь, он скоро закончится. А что, это правда, про целебную силу трав? – Лизе было трудно поверить, что на свете ещё существуют люди, уповающие на чудеса.
- Правда-правда, Лизавета, - ответила ей старушка. – Вот посмотрите на Потапа Егорыча – самый старый человек в деревне, а выглядит как богатырь!
- Полноте, - польщённо прокряхтел тот.
- И здоровье при нём, а всё из-за купальских трав да цветов разных. С молодости он их собирает да всяческие снадобья из них сготавливает.
- Сколько же вам лет? – обратилась Лиза к деду.
- Да уж так стар я, что даже помню, как царь-батюшка Благословенный посещал наш город.*
- Да что вы! – ахнула Лиза.
- Да-а… Помню многотысячные толпы людей, и все как один кричат «Ура!». Батюшка мой, Егор Филиппыч, работал тогда на железоделательном заводе господина Яковлева, ковал гвозди. Так вот подходит к нему царь, берёт в свои руки молот и собственными руками изготавливает два гвоздя. Отец после этого долго не мог опомниться от счастья.
Лиза покачала головой от удивления. Ни за что бы она не подумала, что человеку перед ней без малого сотня лет. Да разве так долго живут? В её семье мужчины умирали довольно рано… Она посмотрела на Влада.



Тот полностью погрузился в свою работу и, казалось, совсем не следил за их разговором. Одно за другим поленья покорно раскалывались под ловкими ударами колуна в его руках. Нечто похожее на зависть промелькнуло в этот момент в Лизиной душе – сколько всего, оказывается, умеет её брат! Свободу, независимость – вот, что это ему даровало. Вот, чем в её жизни даже и не пахло. Сегодня он жил здесь, но ничего не мешало ему завтра же уехать куда глаза глядят с одним лишь узелком в руках, как у князя Мышкина. Он нигде не пропадёт. Даже в шестнадцать лет он уже был сам себе хозяин. Лиза чувствовала, что о себе она никогда не сможет сказать ничего подобного. А с какой готовностью он взялся помогать чужому, в общем-то, человеку! Видимо, ему и раньше нередко приходилось это делать. Должно быть, Авдотья Петровна не раз пускала в свой дом Влада и его друзей, а взамен они помогали ей по хозяйству. Вот только образы этой добросердечной женщины и её внучки, о которой Лиза сегодня столько услышала, совершенно не вязались с теми жуткими воспоминаниями о банде Змея, сохранившимися в её памяти.
Вскоре Владу стало жарко, и он снял сорочку, повесив её на гвоздь, прибитый к стене сарая. Полупрозрачная завеса из сотен нитей дождя не скрыла от Лизиного взора его мускулистый торс. Трудно было не залюбоваться уверенными движениями его сильных рук, привыкших к тяжёлой работе.



Проведя тыльной стороной ладони по лбу, то ли вытирая пот, то ли убирая назад мешавшую прядь волос, Влад неожиданно глянул на неё, и Лиза поспешно переключила своё внимание.
- Что это вы делаете? – с преувеличенным интересом спросила она у Авдотьи Петровны, когда заметила, что та принесла из дома корзину со свеженарванными зеленью и цветами, и теперь, сидя ступенькой ниже, сплетала их между собой. Потап Егорыч тоже расположился на лестнице, в самой нижней её части, и оценивающе вглядывался в затянутые небеса – стоит ли уповать на скорый конец ливня или нет.
- Венок плету.
- А зачем?
- Люблю я это занятие, с детства. Венок, сплетённый из купальских трав, тоже обладает чудодейственной силой – и дом защитит, и урожай.
- Правда?
- А то! Его можно повесить над дверью или где-нибудь в огороде.
- Может, вы научите этому меня?
- Могу научить, это несложно.
Лиза с охотой придвинулась к старушке поближе.
- Согласно поверью, венок должен состоять из двенадцати разных растений, - принялась рассказывать Авдотья Петровна. – Прежде всего, это, конечно, иван-да-марья.
Она показала ей необычный цветок, примечательный ярким контрастом своего соцветия, где глубокий фиолетовый соседствовал с ярко-жёлтым.
- Почему «прежде всего»?
- Известное дело, - вставил Потап Егорыч, - ведь этот цветок – один из главнейших символов сегодняшнего празднества.
- И что он символизирует? Я не сильна в ботанике.
- Ботаника здесь не при чём.
- Так что же?
- Любовь. Славяне звали его Кострома-да-Купала, это потом уж переиначили. Название это заключает в себе целую историю любви. Неужто не слышали эту легенду?
Лиза пожала плечами:
- Боюсь, в легендах я тоже не сильна…
- Это старинное предание. А начинается оно с того, как однажды, в день летнего солнцестояния, у бога Семаргла и богини Купальницы родились близнецы – Купала и Кострома, - с тихим вздохом Авдотья Петровна аккуратно вплела цветок в свой венок. - Судьба разлучила брата и сестру, унесли гуси-лебеди маленького Купалушку за тридевять земель, и встретились они снова лишь через много лет.

Лиза обратила внимание на то, что брат её отложил своё орудие труда и вышел из-под навеса. Как будто только того и ждавшие, капли дождя с готовностью заскользили по его волосам и оголённому торсу; серые брюки покрылись тёмной крапинкой, которая с каждым мгновением становилась всё гуще. Ничуть не опасаясь перспективы промокнуть насквозь, Влад умывался дождевой водой; в каждом его жесте читалось удовлетворение от проделываемой работы и удовольствие от передышки, что он позволил себе устроить.



- Как-то раз гуляла красавица Кострома по берегу реки, сплела себе венок и дала слово, что никто не сможет сорвать его с её головы, - продолжала Авдотья Петровна. - Это означало отречение от замужества и вызвало гнев богов, ведь никто не имел права без причин отказываться от продолжения рода. Решили они покарать своевольную девицу, сорвал ветер её венок и бросил его в реку. В это время проплывал в лодке прекрасный юноша, брат Костромы, он и выловил венок. Обычай велел ему жениться на его хозяйке. Не узнала Кострома своего брата, ведь не виделись они с младенчества. Не узнал и Купала сестру – в плену он был лишён всяких воспоминаний о том, кто он есть. Вспыхнула любовь в молодых их сердцах, сыграли свадьбу… А узнав о том, какую злую шутку сыграли с ними боги, несчастные покончили с жизнью. Купала бросился в огонь, а Кострома – в реку. И пожалели тогда о содеянном боги, но время вспять было не повернуть. Нашли они способ, как не разлучать влюблённых - обратили их в цветок, где огненно-жёлтый – это Купала, а сине-фиолетовый – Кострома. Так и слились они в вечном объятии, возвышаясь над сырой землёю.



Вскоре после того как Авдотья Петровна начала рассказывать, Лиза вспомнила, что, конечно, уже слышала эту легенду. Но если раньше она пропускала её мимо ушей, то теперь на душе у неё остался осадок. Не то чтобы её очень тронул сей мифический сюжет, но ей стало как-то не по себе от этой неизбежности трагического исхода, смерти как единственно возможного финала. На иван-да-марью девушка тоже раньше не обращала особого внимания, но сейчас этот цветок показался ей чересчур странным. Контраст цвета и формы, главенствующий в нём, вызывал какую-то смутную тревогу. Будучи символом двух начал, он мог быть сравним с инь и ян, например, но если инь-ян был полон гармонии, то в этом символе она отсутствовала, что неудивительно, ведь и связь, которую он олицетворял, была крайне дисгармоничной.

А ещё её посетила неожиданная мысль, что такие вот печальные истории стоит рассказывать как можно реже – ей вдруг представилось, что каждый раз их героям приходится переживать свою судьбу по новой. Что за жестокая, нескончаемая пытка! Сказание о детях Семаргла и Купальницы передаётся из уст в уста уже много сотен лет… По спине у Лизы пробежали мурашки – так живо она вообразила, что каждый раз при этом Купала и Кострома рождаются и умирают заново.

Вскоре желающих принять участие в гулянии стало так много, что одного хоровода оказалось недостаточно – это присоединились жители соседних селений, в том числе и некоторые рабочие с прииска. И тогда круг раздвоился на женский и мужской, один внутри, другой снаружи. Удвоилось и веселье - кружась в разных направлениях, они время от времени менялись местами, с громким смехом проникая один сквозь другой, и те, кто был снаружи, оказывались внутри, ближе к огнищу.
Лиза старалась не терять брата из виду, но при такой многолюдности и суматохе это была задача не из лёгких. Настал момент, когда она не смогла отыскать его глазами и чуть было не запаниковала. Мог ли он уйти без неё, оставить её здесь одну, ночью, среди чужих людей? Почему нет? Кто его знает… А вдруг он тоже не видит её и, подумав, что она вернулась в дом, отправится туда? Занятая такими тревожными мыслями, Лиза почти не заметила, как хоровод плавно преобразовался в игру ручеёк, и она оказалась её участницей, стоя в паре с одной из местных девушек. Продолжая оглядываться по сторонам в поисках знакомой фигуры, она неожиданно ощутила, как кто-то крепко схватил её за запястье и увлёк за собой вперёд. Это был Влад. Он здесь, никуда не ушёл, никого не бросил… Наклонившись, чтобы не задевать сцепленные над их головами руки, Лиза почувствовала, как вдруг потеплело у неё на душе. Они заняли место в самом начале ручейка и посмотрели друг на друга.
Влад намеревался спросить у неё, не думает ли она возвращаться, но промолчал, опасаясь услышать утвердительный ответ – ему очень не хотелось бы так быстро покидать это место. Он собрался было сказать ей, что от игрищ её причёска совсем растрепалась, но тут она и сама об этом догадалась. Распустила свой пучок, точнее, то, что от него осталось, и смущённо пригладила волосы рукой, представив, как нелепо, должно быть, она сейчас выглядит.





Перевалило за полночь. Те немногие дети и пожилые люди, что поначалу веселились со всеми, разошлись по домам, и молодёжь почувствовала себя свободней. Песни становились всё громче, танцы – раскованнее. Начались прыжки через костёр. Прыгали, в основном, парами – парень с девушкой. Дабы длинные подолы не сковывали движения, крестьянки высоко задирали свои юбки, при этом взору представали их голые ноги с крепкими и округлыми, словно дыни-торпеды, икрами.
"Интересно, что при этом чувствуешь? – думала Лиза. – Горячо ли от костра? Больно ли ступням в тот момент, когда их касаются языки пламени? Ой… я бы ни за что не прыгнула!.."
- Ты бы не прыгнула, - вдруг проговорил Влад.
- Почему это?
- Побоялась бы.
- Знаешь, я действительно не горю желанием предаваться этому сомнительному развлечению, но не потому что боюсь, а потому что это языческий обряд. Человеку верующему не пристало...
- Ну-ну! Я гляжу, ты такая же ярая христианка, как и наша мать. К твоему сведению, этот ритуал имеет самый благопристойный смысл – считается, что пламя очищает и тело, и душу человека от всего скверного. Можно даже желание загадать, оно сбудется. В случае удачного прыжка, конечно.
- Кстати прыгают, заметь, парами. Вот если бы здесь был Игорь Иванович...
- Не смеши меня, ты прекрасно знаешь, что он бы точно не стал этого делать.
- Почему?
- Пожалел бы свой педикюр.
- Думаешь, он делает педикюр?
Влад с усмешкой пожал плечами:
- Я не удивлюсь, если это правда.
- Какая нелепица.
- Посмотрим, что ты скажешь, когда станешь – не побоюсь этого слова – Одинцовой, и между вами не останется ни одного секрета.
- Тебе-то уж точно ничего не скажу. И, между прочим, ты знаешь, что обсуждать человека за его спиной – дурной тон?
- Слишком поздно учить меня хорошим манерам. Боюсь, что я совершенно потерян для благородного общества, - без тени сожаления в голосе произнёс Владислав. – Но ты права: это дурно - терять время на разговоры об Одинцове в такую ночь.
- Какую такую?
- Колдовскую, - губы его дрогнули в загадочной улыбке.
- И ты туда же? На дворе двадцатый век, а ты говоришь о колдовстве.
- Хочешь сказать, что и это моветон?
- Не столько mauvais, сколько étrange.**
- Не может быть, чтобы ты мыслила так узко, Лиза. Оглянись вокруг. Не будешь же ты отрицать, что эта ночь… особенная, не чета другим. Не можешь не чувствовать, что даже в самом воздухе… витает нечто…

В состоянии, близком к эйфории, Влад закинул руки за голову и, прислонившись к стволу дерева, возле которого они стояли, устремил взгляд куда-то к верхушкам крон. Глаза его горели от возбуждения.



Деревенские запели очередную песню:



- Ладно, я пошёл, - с этими словами Влад нагнулся, снял свои туфли и направился к костру.
Лиза в очередной раз взглянула на огнище. Пламя было таким высоким, что дух захватывало. Чего греха таить, оно и вправду пугало её, и в то же время притягивало. Живое, горячее, как сердце, лихорадочно бьющееся в её груди в эту минуту. Неудержимое, как сама страсть, дикое, самобытное!.. Лиза в волнении закусила губу. Струсить, постесняться, остаться в стороне или же пойти за братом? Но этот ритуал - забава для смелых и ловких, что совсем не про неё. Ловкость её была сравнима разве что с ловкостью курицы… Что, если её прыжок окажется слишком низким или недостаточно длинным? Вдруг она приземлится прямо в костёр? Жареную курицу, наверное, любят все, но перспектива стать блюдом, пусть и праздничным, вовсе не придавала ей энтузиазма. Душу её одолевали сомнения, но времени оставалось всё меньше и меньше – Влад почти ушёл.
К чему вообще эти размышления? В конце концов, глупости не совершают, взвесив все «за» и «против». Обдуманная глупость теряет своё очарование.

- Постой, куда это ты без меня?
Гордеев обернулся, в его глазах мелькнуло удивление.
- Один вопрос: обувь снимать обязательно? – торопливо, чтобы не передумать, поинтересовалась Лиза.
- А как же? Иначе не будет нужного эффекта, - улыбнулся тот.
- Я не уверена, что мне так уж нужен эффект поджаристых ступней…
- Да брось ты, твои ступни останутся целы и невредимы, как и у всех.
Одобрительно кивнув, когда сандалии были сняты, он добавил:
- Ещё пара лишних деталей в твоём сегодняшнем образе…
И стянул с неё перчатки, пальчик за пальчиком. Лиза и сама давно уже чувствовала их неуместность, но не знала, куда их можно было бы деть. После того как они благополучно скрылись в карманах его брюк, Влад снова взял её за руку. Кисти стало приятно от тепла его ладони, неощутимого ранее. Вместе они направились к импровизированной стартовой линии, откуда все начинали свой разбег, и…



Ни боли, ни ожогов не почувствовалось, лишь только какое-то необъяснимое ликование. В ушах многократным эхом звенел лихой победный клич, изданный Владом во время прыжка.
Затем он шепнул ей:
- А у тебя красивые ножки, - и Лиза вся вспыхнула от смущения.
- Вряд ли ты мог успеть что-то рассмотреть…
- Успел, не сомневайся. А желание-то загадала?
- Нет, я… - она потупила взор, - боялась, что прыжок окажется неудачным, и оно не сбудется.
- Боялась? – переспросил Влад, как бы не веря своим ушам. – Лиза, которую я знаю, ничего не боится. Её по праву можно называть Лизой Бесстрашной, Лизой Владычицей Огня!
В его словах прозвучало столько комичной торжественности, что девушка рассмеялась. Она была очень довольна собой и, хоть и пыталась это скрыть, вся так и светилась от гордости. На щеках её расцвёл чудесный румянец.
- Но ничего, это можно исправить, - продолжил Владислав. - Ещё вся ночь впереди, и костёр пока и не думает затухать. Давай загадывай, только учти - самое сокровенное.
И она загадала. И они прыгнули ещё раз. А потом и ещё - просто потому, что понравилось.



Согласна ли она, что эта ночь особенная? Безусловно. Лизе вообще казалось, что она попала в другой мир. Мир, в котором люди не шепчутся за их спиной - им просто всё равно, кто они такие и что было в их прошлом. Они верят в то, что в самую короткую ночь в году травы наделяются чудодейственной силой. Мир, прекрасный в своей ребяческой наивности и чистоте. В благоухании здешних трав и цветов, в журчании речных вод, в мерцании бриллиантовых звёзд – решительно во всём чувствовалась странная, неуловимая аура.
В этом мире у неё есть брат, которого можно не бояться.
Слишком сказочный мир, чтобы быть реальным.

Но чем меньше времени оставалось до рассвета, чем дольше пылал купальский костёр, согревая душу и сжигая все сомнения, тем яснее думалось Лизе о том, что желанию её – пусть даже за его исполнение отвечали языческие божества – суждено осуществиться.

---

*Речь идёт об императоре Александре Первом (Благословенном), который посетил Екатеринбург в 1824 году.
**моветон – от фр. mauvais ton - дурной тон.
étrange (фр.) – странный
*** строки из песни «Купало И Кострома» группы Butterfly Temple

После купания, как следует причесавшись и облачившись в любимый изумрудно-зелёный халат, Лиза отправилась в кладовую, где без труда отыскала красную коробку в белую полоску, подарок Владислава. Аккуратно обхватив его обеими руками, она пошла к себе в комнату, но чуть не выронила от неожиданности свою ношу, встретившись на лестнице с братом – девушка была уверена, что дома его нет и что вернётся он, как это часто бывало, только утром.
Какая досада… Вскрыть подарок планировалось в обстановке чрезвычайной секретности, почему-то ей не хотелось, чтобы Влад об этом знал.
Опустив глаза, она поднялась на пару ступенек, он спустился ровно на столько же.
- Ты отправил письмо Олесе? – поинтересовалась Лиза, дабы нарушить молчание.
- Ещё утром, сразу после того, как ты его прочла.
- А когда примерно придёт ответ?
- Думаю, недели через три. А что ты собираешься делать с этим? – он указал взглядом на коробку.
- Подумываю открыть.
- Неужели? А как же ядовитые пауки?
- Прошло столько времени, наверняка, они уже померли.
- Так значит, таков был твой план? Заморить несчастных созданий голодом? – Влад скрестил руки на груди. - Но ты слишком плохого обо мне мнения, если думаешь, что я не позаботился бы об этих милых существах – не положил бы им горку сушеных мух и не проделал бы пару отверстий, чтоб не задохнулись.
Лиза пристально осмотрела упаковку.
- Не вижу никаких отверстий.
- И?
- Ты забыл их сделать?
- Подумай ещё.
- Ладно-ладно, нет там пауков, я знаю.
- Не забудь ещё о бомбе и… что ещё я туда напихал? Что-то с памятью моей стало.
Не отвечая, девушка торопливо преодолела оставшиеся ступеньки и вскоре хлопнула дверью своей спальни. Влад же ещё какое-то время стоял на лестнице, окутанный облаком свежего аромата, что оставила после себя его сестра, тщетно вспоминая, куда и зачем шёл.

Кукла? Нет, не совсем… Небольшой деревянный постамент с заводным механизмом, на котором она стояла, так и манил повернуть его ключик, что Лиза и не преминула сделать. В комнате негромко зазвучала нежная мелодия, и фигурка закружилась вокруг своей оси, демонстрируя великолепный, проработанный до мельчайших деталей наряд.
И снова это единственное яркое пятно во всей комнате – её алое с золотым убранство похоже на поле желто-красных тюльпанов, неожиданно расцветшее в Антарктиде.



Лиза вышла в гостиную. Влад сидел в кресле к ней спиной и, как ей показалось, ждал её. На звук её шагов он слегка повернул голову так, что ей стал виден его профиль.
- Très jolie, merci.
- Когда ты разговариваешь со мной по-французски, это, знаешь ли, выглядит как издевка, - отозвался он холодно. - Прикажешь бежать за словарём?
С едва слышным вздохом Лиза взяла в руки одну из нитей занавески, украшающей проём, в котором она стояла. Она любила перекатывать её крупные деревянные бусины в ладонях, и это вошло у неё в привычку.
- Красивая, говорю. Спасибо.
- Ручная работа. Увидел её на витрине, и почему-то вспомнился тот пупсик, которого ты подарила мне однажды. Должно быть, ты этого не помнишь…
- Помню.
- Такой маленький, в красной одёжке.
- Да, это был мой первый и по сей день последний тебе подарок…

В тот Новый год подарки достались всем, кроме Влада. Что неудивительно – каждый раз, когда Татьяна Леонидовна глядела на нещадно обкорнанные золотистые локоны её маленькой дочери, она бледнела от ярости и машинально, по многолетней привычке проклинала ту ночь, когда звёзды ополчились против неё и был зачат её первенец. Однако сама девочка, увидев обделённого брата, одиноко сидящего поодаль от всех, почувствовала укол совести, ведь и она ничего ему не приготовила.
Ругая себя за забывчивость, она с быстротой молнии кинулась к себе, схватила первую попавшуюся игрушку, отыскала красивую коробку из-под духов, которую дала ей мама, и наспех упаковала подарок.
- Что это? – Владик извлёк из коробки маленького пупсика в красной распашонке. Тремя часами ранее Лиза играла с ним в ванной, поэтому из него закапала вода. Мальчик брезгливо скривил губы, словно в руке его была дохлая мышь. - Не нужны мне твои игрушки! - и он бросил его в пылающий камин. Коробка полетела следом.

- Ты кинул его в огонь.
- Я помню, как горько ты тогда из-за него плакала. Пупса дарить тебе уже поздновато, но ведь можно представить, что это он, повзрослевший…
Странно, эта мысль не казалась ему столь идиотской до тех пор, пока он её не озвучил.
- Во-первых, он был мальчиком, Влад, а во-вторых, из-за него я не плакала ни минуты. Ты думаешь, мне пупса было жаль тогда? Или себя?
Лиза заметила, как напрягся её брат. Возможно, ему не хотелось бы это слышать, но она всё же продолжила:
- Тебя, Влад, только тебя…
Как бы ей хотелось сейчас обнять того мальчика с глазами ощетинившегося волчонка, всеми порицаемого, нелюбимого даже собственной матерью. Лаской вытеснить злость и обиду из его души, дать понять, что он не один. Тогда этого никто не сделал. Сейчас – это невозможно.
Бусы защёлкали друг об друга, когда Лиза выпустила нить из рук. Она собиралась уйти и уже сделала шаг в сторону своей комнаты, но в последний момент передумала и оглянулась на Влада. Хорошо, что он был к ней спиной. Вероятно, спереди она не осмелилась бы к нему подойти. Не осмелилась бы обвить его шею и грудь руками и прислониться щекой к черноволосой макушке.
«Как опрометчиво… Безумная!» - панически застучало в голове. Сейчас он оттолкнёт её. Точно так же, как когда-то про игрушки, он скажет: «Не нужна мне твоя жалость», - и отшвырнёт её глупую нежность в камин… Но проходила секунда за секундой, а он этого не делал. И объятия её стали крепче, смелее.



Однако малейшего движения Влада, свидетельствующего о его намерении подняться, хватило для того, чтобы Лиза поспешно отдёрнула руки и, закусив губу, отстранилась назад. Встав на ноги, молодой человек снова оказался к ней вполоборота, рот его приоткрылся, но, так ничего и не сказав, он спустился на первый этаж и вышел в сад. Прислонился к столбу, закрыл глаза, перевёл дыхание.
Не такой реакции он ожидал. Откровенно говоря, о реакции сестры на подарок он думал в последнюю очередь, ведь, когда он его покупал, рядом с ним была Фима, и ему что-то там хотелось ей доказать…
Чёрт, пережить её ненависть и недоверие было легче, чем жалость. Да и слово-то само по себе какое! В нём жало, которое так и норовит кольнуть тебя побольнее; в нём кончик кинжала, слишком короткий, чтобы убить, но достаточно острый, чтобы сделать ещё болезненней ту самую рану, из-за которой кому-то вздумалось тебя жалеть.
«Всё это так, безусловно», - снисходительно поддакивало разуму сердце, но независимо от него разгоняло горячую кровь по телу с какой-то ошалелой радостью. Влад и не заметил, как, оглушённый эмоциями, он смял и изорвал пальцами сигарету. Он даже не помнил, как достал её из пачки. Табак просыпался на дощатый пол и его домашние туфли.

Тем временем обстановка в Европе всё накалялась. Лето тысяча девятьсот четырнадцатого - эта дата ещё полтора года назад была озвучена в Берлине как наилучшее время для развёртывания войны. С убийством наследника австрийского престола у кайзера появился отличный повод для реализации своих агрессивных планов.
В середине июля, в день, когда Австро-Венгрия объявила войну Сербии, в особняк Гордеевых пришло ответное письмо из Анапы. Его содержание принесло Владу огромное разочарование - то, во что он веровал безоговорочно, оказалось не более чем наивной иллюзией. Птаха знала гораздо больше, чем он полагал. Ей была известна правда, кардинально отличавшаяся от его о ней представления.



«…Прости, но мне нечем тебя порадовать.
...Не стоило оставлять их на попечение Лиса. Ты же знал, какой он. Не гнушался даже самыми неприглядными способами добывания денег. Напротив, чем мерзопакостнее дело, тем с большим энтузиазмом он за него брался.
…После твоего ухода в банде появилось несколько новых лиц. Пренеприятные типы, никто из них мне не нравился. Несмотря на то, что в городе тебя уже не было, их по-прежнему знали, как банду Змея.
…Не знаю, когда это случилось – в конце лета или начале осени. Кто-то привёл к Лису незнакомца. Он предлагал деньги в обмен на смерть известного тебе человека.
…Ты спрашивал, зачем они приходили ко мне. Рассказали обо всём и предупредили, что в ближайшее время к нам могут нагрянуть из полиции. А ещё они хотели поделиться со мной заработанным и предлагали мне уехать вместе с ними. Представь себе! Как они могли подумать, что я возьму эти деньги?
…Не стану доверять бумаге больше, чем уже написала. Хочешь подробностей - приезжай, адрес ты знаешь. Буду рада тебя увидеть».

Разумеется, Влад желал подробностей. Знает ли она, как выглядел этот незнакомец? Что означает роза ветров, и зачем понадобилось наносить её на спину невинного ребёнка? С какой целью при этом упоминали его, Змея? Где сейчас Лис и остальные? Если Олеся сможет дать ему ответы хотя бы на часть этих вопросов, он готов ехать к ней незамедлительно! Так он и поступил, тотчас же отправив своего водителя в железнодорожную кассу.
Лизина реакция на письмо существенно отличалась от эмоций Влада. Перед ней было доказательство его непричастности! Всё остальное в данный момент волновало её значительно меньше. И если ещё недавно она леденела от ужаса при мысли о встрече с братом, то теперь, узнав о его отъезде, не смогла скрыть своего расстройства, пусть даже речь шла всего о паре-тройке недель.
«Уж лучше бы эта Птаха выложила в письме всё, что знает, тогда ему не нужно было бы к ней ехать! Но, кажется, именно этого она и добивается…» - думала девушка, покусывая губы, и мысли эти нельзя было назвать приятными.



- Я вообще-то два билета купил, - не без смущения вдруг признался Влад. – Ты поедешь со мной?
Та не сразу поверила своим ушам. Знал бы он, как запрыгало от радости её сердце в этот момент, не задавал бы глупых вопросов!
- Так мы едем в Анапу? Мы едем в Анапу!! – воскликнула Лиза восторженно. Прошло довольно много времени, прежде чем она задумалась: - Но что скажет Игорь?

Милый, хороший, заботливый Игорь... Как мало, непозволительно мало места стал он занимать в её жизни! Как бы ни убеждала она себя в том, что скучает по нему в его отсутствие, как бы пылко ни обнимала и целовала его при встрече, проходило ровно десять минут, как его общество начинало ей докучать. Словно маленький будильник поселился с некоторых пор внутри неё и тикал, тикал, всё время назойливо тикал…
Сближаясь с братом, она - согласно то ли геометрическим, то ли физическим, то ли ещё каким законам - с такой же скоростью отдалялась от жениха. Тот это чувствовал, и ему это не нравилось. С каждым днём в Одинцове росла уверенность в том, что Влад настраивает Лизу против него. На людях, за глаза он насмешливо называл его Змеем Горынычем и высказывал неудовольствие тем фактом, что вскоре он вынужден будет считать его родственником.
И, конечно, эта затея с поездкой на море не вызвала у него восторга, Игорю не хотелось отпускать её туда. Как бы смешно это ни звучало, его томило нехорошее предчувствие, у него даже левый глаз задёргался, а это всегда было не к добру. Но разве в силах он повлиять на её решение, если вдруг стал замечать, что «до свидания» она говорит ему с большей радостью, чем «здравствуй»?



Нападение Австро-Венгрии на Сербию привело к тому, что восемнадцатого июля император Николай вынужден был объявить всеобщую мобилизацию. Германия потребовала её отменить, но российское правительство отказалось выполнить это требование. Лозунги призывали вступить «в священный бой с врагом славянства». На следующий день Германия объявила России войну и вторглась в Люксембург.
Екатеринбург наполнился неизвестно откуда взявшимися слухами о немецких шпионах.

Будучи замужем за представителем враждебной ныне нации, Фима Бламберг почувствовала себя несколько неуютно, однако и предположить не могла, что подозрительность окружающих может зайти дальше, чем просто косые взгляды.
Это случилось в тот день, когда её любимая клиентка наконец снова появилась на пороге мастерской. Увидев на крыльце хрупкую фигурку Елизаветы Андреевны, молодая женщина вздохнула с облегчением – её не было так долго, что швея успела впасть в отчаянье, опасаясь, что из-за постыдной связи с её братом девушка передумала венчаться в сшитом ею наряде. Уже давно Фима сказала ей, что всё готово, но дни переросли в недели, а та всё не торопилась забирать свой заказ. Это было странно. Не менее странным было и выражение её глаз цвета крепкого чёрного чая, когда она, уже переодевшись, глядела на своё отражение. Платье получилось таким великолепным, что другая на её месте пищала бы сейчас от восторга, но Лиза… Было что-то такое в её взгляде… какая-то неуверенность что ли. Должно быть, ей всё-таки не нравится. Это катастрофа! Швея готова была расплакаться. В её жизни не было ничего более приятного, чем довольный клиент, впоследствии вновь прибегающий к её услугам, и не было кошмара более страшного, чем заказчик, разочарованный её работой. Обычно в подобных случаях посетителя начинают уверять, что товар ему очень идёт, стройнит или полнит (кому что больше нравится), молодит, взрослит, что угодно, лишь бы убедить его, что, заплатив за это, он не совершит ошибку. Но у Фимы от расстройства словно язык к нёбу прилип, и вместо красноречивых излияний она лишь молча стояла, опустив глаза и ожидая приговора.



Лиза первая нарушила молчание:
- К нам заходил ваш супруг, вы знаете?
- Нет… - швея ещё ниже опустила голову. – Зачем?
- «Поговорить» с моим братом, - девушка оторвала взгляд от платья и перевела его на Фиму. – Правда, всё его красноречие выразилось в одном ударе правой с размаху, даже моё присутствие его не остановило.
- Они подрались?! - ахнула та.
- Нет, Влад не стал отвечать ему на удар, и Павел ушел.
- О, ясно… - модистке хотелось провалиться сквозь землю. - Елизавета Андреевна, я так сожалею, что вы стали свидетельницей подобной сцены.
- Я тоже, - Лиза поправила на голове фату и немного прошлась, наблюдая за собой в зеркале. - Все-таки мы правильно сделали, что отказались от цветов на подоле, и без них хорошо, не правда ли? В конце концов, я ведь не цветочная клумба.
- С ними тоже было бы хорошо, юным девушкам вроде вас цветы всегда идут.
Внезапно с улицы донеслись чьи-то злобные возгласы:
- Немчура проклятая!
- Шпионы!
- Убирайтесь отсюда!
Фима обернулась. Разъярённые голоса принадлежали пяти подросткам лет четырнадцати-шестнадцати. Приняв самые воинственные позы, они стояли на тротуаре перед мастерской и глядели на её витрину, в руках у каждого было по булыжнику.



Швее потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что слова эти предназначались ей. В следующий момент раздался звон стекла, и в комнату залетел довольно крупный камень. Обе девушки вскрикнули и попятились вглубь помещения. За первым камнем полетели следующие. Не прошло и минуты, как от стекла почти ничего не осталось. Женский манекен в ярком наряде, выставленный в витрине, с грохотом упал на пол. С чувством выполненного долга мальчишки перебежали на другую сторону улицы и скрылись в подворотне.

Опустившись на пол, Фима обхватила колени руками и простонала:
- Моя новая витрина… Боже мой!..
Лиза какое-то время была в таком потрясении, что могла лишь, хватая ртом воздух, с опаской озираться по сторонам. Немного придя в себя, она приблизилась к модистке:
- Вы ранены!
Осторожным движением она убрала с её лба часть густой, слипшейся от крови чёлки.



- Кажется, да, - только сейчас Фима почувствовала в этом месте жгучую боль.
- Зачем они это сделали?! – недоумевая, воскликнула Лиза.
- Это всё из-за войны.
- Ничего не понимаю.
- По-моему, некоторые думают, что Павел – немецкий шпион.
- Господи, какая глупость. Да в Екатеринбурге сотни немцев! И что, они теперь всех и каждого окрестят лазутчиками?
- Но мы в этом городе относительно недавно…
В эту минуту в мастерскую буквально ворвался её муж.
- Что случилось?! Фима!



Увидев его на пороге, швея почти не удивилась – наверняка, ему понадобилось что-то из вещей, оставленных здесь. Так оно и оказалось, но, узнав о происшедшем, Павел позабыл о делах.
- Патриоты хреновы! – вскипел он от ярости. - И это, по их мнению, означает защищать родину?
- Это было ужасно… Мы так испугались! – жалобно проговорила Фима.
- Представляю себе, - он сделал шаг к жене. – Дай я осмотрю твою рану… Слава богу, что глаз не задет! – сбегав за аптечкой, он прижал вату к её кровоточащему лбу, в то время как та продолжала сокрушаться:
- Эту витрину доделали только позавчера, я даже не успела её как следует оформить!
- Ну что теперь поделать, закажем новые стёкла, - и это «мы», непроизнесённое, но всё же так отчётливо прозвучавшее, дало женщине надежду, что они всё ещё одна семья. - Нужно сходить за врачом.
- Нет, пожалуйста, не уходи, - глаза её наполнились слезами. – Паблито…

Лизе показалось, что, если бы не её присутствие, Павел обнял бы жену. Помимо сострадания на его лице читалось и чувство вины – должно быть, он думал о том, что будь Фима замужем за русским, этого никогда бы не случилось. Почувствовав себя третьей лишней, девушка поднялась с колен и отошла в сторонку.
- Я схожу, - вдруг вызвалась она, - только скажите мне, где его найти.
- Больница через два квартала отсюда, - отозвался Бламберг, - на перекрёстке Дровяной и Малаховской.
- Елизавета Андреевна, не стоит, я в состоянии дойти туда сама. Тем более, как вы в таком виде?..
- По-моему, вам лучше не двигаться, - растерянно возразила та, с тревогой глядя на то, как быстро приложенная вата окрасилась в красный цвет. Схватив свою сумочку, Лиза пообещала: – Я очень-очень быстро! – и выскочила на улицу.

«Всё-таки Павел добрейший человек на свете, - думала она, торопливым шагом направляясь к указанному перекрёстку. - Даже если он на самом деле шпион! Я, конечно, в это ни за что не поверю, но ведь всякое бывает… Надеюсь, они помирятся, и Фима больше не повторит своей глупой ошибки».
Хотя теперь, пожалуй, она понимала её чуточку лучше.

Где-то на середине пути Лиза растерянно застыла на месте: по улице, которую она должна была пересечь, обычно тихой и безлюдной, с шумом двигался плотный поток людей, лошадей и телег. Горестно надрывались гармони, звучали унылые песни, рыдали, причитая, женщины.
- Сыночек, родной мой… На это ли я тебя растила!.. – всхлипывала седовласая крестьянка, прижимая руку к груди и устало шагая за широкоплечим парнем. Лицо его было искажено от муки, но он шёл, не оборачиваясь. – Да что же это такое? Вот несчастье-то!..
Людей было столько, что они едва умещались в узкой улочке. В основном, это были мужчины, некоторые из них несли в руках котомки и мешки, многих сопровождали женщины и дети. Шествие это, казалось, не имело ни начала, ни конца.



Не понимая, что происходит, Лиза скользила взглядом по толпе и озиралась в поисках того, кто бы мог ей что-нибудь объяснить.
- Так ведь война, барышня… - ответила ей одна из продавщиц портняжного магазина, наблюдавшая за всем из окна. – Не слышали разве?
- Слышала…
- Мобилизованные это, к воинскому присутствию направляются.
- «Братцы-ребятушки, все пойдём во солдатушки…» - запел кто-то громко да так надрывно, что у Лизы защипало глаза.
- А вы чего, из-под венца что ль сбежали?
- Да нет, я… мне в больницу срочно надо, за врачом, - и она указала рукой на деревянный двухэтажный домик, видневшийся в конце улицы.
На это продавщица сжала губы и покачала головой:
- Вот уж чего не посоветую! Платье испортите, а то и ещё хуже – затопчут вас лошади.
- Или колёсами раздавит, - вклинилась другая продавщица, высунувшись из окна и с любопытством поглядев на странную девушку в пышном свадебном наряде, так выделяющуюся на фоне происходящего.
Того же самого опасалась и Лиза, долго не решаясь нырнуть в эту живую реку и перебраться на другой её берег, но мысль о Фиме, истекающей кровью, в конце концов придала ей решимости. Зажав сумочку подмышкой, она обеими руками приподняла подол и протиснулась между пешеходами. Девушка старалась двигаться строго перпендикулярно, но течение относило её всё дальше и дальше от намеченной цели.
- Простите, извините… Позвольте, я пройду, - лепетала она, но голос её тонул во всеобщем гаме.
Так она оказалась возле винного завода, это было метрах в пятидесяти от улицы, по которой проходил её путь. Здесь толпа становилась ещё больше. Мобилизованные с остервенением ломились в закрытые ворота и требовали вина. С началом войны в стране был объявлен сухой закон, и потому им отвечали, что ничего нет.
- Врёте, есть! Давай вина! – загалдели те и навалились на ворота так, что они затрещали.
Народ прибывал, давка усиливалась.



Вскоре в воздухе явственно почувствовался запах спиртного – заводское начальство решило от греха подальше избавиться от своих запасов и спустило весь спирт в канаву, протекавшую по задворкам завода и пересекавшую затем улицу, на которую выходили ворота. Тут же по толпе пронеслась ошеломительная весть: по канаве течёт водка! Приглашений на пиршество никто не дожидался. Повыбегали люди из близлежащих домов, кто с вёдрами, кто с бутылями, и принялись вычерпывать канаву. Те же, у кого сосуда не нашлось, пили прямо так, стоя на четвереньках.



«Как животные!» – пронеслось в голове у Лизы, глядевшей на всё это безумие с нарастающим ужасом и отвращением.

Спустя некоторое время она всё же добралась до больницы. Выслушав её рассказ, в швейную мастерскую тут же послали доктора. Девушка с ним не поехала, возвращаться к Бламбергам не было сил. О Фиме позаботится муж, а оставленную у них одежду можно будет забрать и как-нибудь потом. Устало прислонившись к обшарпанной стене, она попросила воды.
Лишь немного придя в себя, она обратила внимание на то, насколько мятым и запачканным стало её платье, а также обнаружила отсутствие фаты. Видимо, её сорвало в давке, а она и не заметила. Наверняка, валяется сейчас где-нибудь в грязи, а ведь стоимость её, должно быть, сравнима со стоимостью всех вместе взятых тканей из той лавки, с продавщицами которой ей довелось сегодня побеседовать. Почему же она не додумалась снять её перед тем, как выйти на улицу? Просто мысли были заняты другим, не тряпками. Да и сейчас не до этого. Было бы нелепо горевать из-за утерянного куска ткани после только что увиденного. В охрипшем голосе матери, провожающей сына на войну, в её заплаканных глазах – вот где подлинное горе и утрата. Дай бог, он вернётся, как и те, остальные. Возможно, даже скоро, живой и здоровый. А если нет? Лиза попробовала представить себя на месте тех женщин, что в эти дни вынуждены были расстаться со своими родными, и в её горле образовался удушающий, болезненный ком.

По пути домой, в коляске извозчика, она сунула руку в сумочку за деньгами, как вдруг вскрикнула от боли - её палец наткнулся на что-то острое. Это оказался стеклянный осколок; она случайно оставила сумку на кушетке возле витрины в открытом виде, поэтому в этом не было ничего удивительного. Из подушечки пальца хлынула кровь, несколько крупных капель успело упасть на подол, прежде чем девушка торопливо перевязала порез платком.
Каково же было удивление её брата, когда он увидел её на пороге в запачканном подвенечном платье, с растрёпанными волосами и выражением смертельной усталости на лице!

- А эта война… зачем она нужна? – спросила Лиза, когда Влад, сидя подле неё на полу, разматывал платок с её пораненного пальца.
- Я не знаю, Лиза. Кому-то там – нужна.
- Мне страшно.
- И правильно. Говорят, Россия не была в такой опасности со времён нашествия Наполеона.
- Неужели? Ай! – воскликнула она, когда он провёл по её порезу влажным бинтиком.
- Что такое?
- Больно.
- Немного-то можно потерпеть? Надо промыть рану, иначе может начаться воспаление.
- Ладно…
- Ты сегодня большая молодец!
«Так не говорят», - чуть было не поправила она, но промолчала - до того нравилось ей слышать из его уст похвалу.
- А за платье не переживай, - продолжил тот, - я уверен, всё отстирается.
- Я и не переживаю.
Видя, что брат собирается повторить манипуляцию с бинтиком, Лиза зажмурилась, но в этот раз он сделал это так осторожно, что вместо боли она почувствовала совсем другое: что-то невероятно тёплое и приятное разлилось у неё в груди.
- Знаешь, я ведь чуть руки на себя не наложила… тогда, девять лет назад, - признание вырвалось неожиданно для неё самой. - Всё думала и думала о том, как сильно ты меня ненавидишь… Почему тебя не было так долго?
Влад молчал, не отрываясь от своего занятия, и только покончив с перевязкой пальца, он поднял на неё глаза. Сказать ей можно было бы многое. Не знал. Не хотел. Не любил. Куча разных «не», составных частиц его прошлой жизни.
- Я даже лицо твоё успела забыть!.. Ты не оставишь меня больше?
- Не дождёшься, - серьёзно ответил Гордеев, не выпуская её руки.

До отправления поезда оставалось полтора часа. Невидящим взором Лиза глядела в окно автомобиля, что вёз её и брата на железнодорожный вокзал, в то время как в голове крутились слова архиерея, услышанные ими утром на Сенной площади во время напутственного молебна.



Девушка вспоминала лица солдат, что выстроились там в четыре шеренги, и невольно задумывалась о том, что ожидает их там, куда их отправляют. Сколько матерей и отцов, жён и сестёр будут молиться теперь с утра до ночи разными голосами, но об одном и том же! Сколько их осиротеет, когда эти молодые и здоровые парни встретятся с врагом лицом к лицу!.. Думать об этом было страшно, но как же теперь не думать?
Из какого-то абстрактного, далёкого понятия война постепенно становилась всё ближе и осязаемей.



Лишь на перроне мысли её повернули в другое русло, обратившись в более давние и ещё более волнительные воспоминания.
Да, именно здесь… Всего каких-то два месяца назад, а кажется, что минуло тысячелетие. Он был так зол на неё тогда, но всё же оказался рядом в нужный момент. И ворвался в её жизнь – с криком и руганью, в первый день лета, в утро закономерных случайностей…



Сейчас, как и тогда, за спиной красно-белое здание вокзала, а впереди дорога, разлинованная рельсами и шпалами. Влад стоит неподалёку, в кругу носильщиков. Вот он приятельски хлопает по плечу одного из них и пожимает руку другому. Что-то рассказывает, и все смеются.
Такой вот он, её брат – подавляет зевоту на великосветском вечере, но легко находит общие темы с выходцами из рабочего класса. В прочем, странного в этом было мало, ведь ещё совсем недавно он, Гордеев, тоже таскал чужую поклажу в сутолоке екатеринбургского вокзала, а ещё раньше трудился на заводе в далёком Петербурге. Гораздо более удивительным было другое: несмотря на то, что с тех пор многое кардинально изменилось, сны о циничном носильщике с ранкой на щеке продолжали тревожить её по ночам. Неоднократно видела она в них эти самые руки, что сейчас так оживлённо жестикулировали, отбрасывая на перрон причудливые тени. Точнее чувствовала. Там, где железнодорожная платформа утопала в молочно-белых клубах пара, извергаемого гудящим паровозом, они держали её так крепко, что можно было не сомневаться – удержат в любой ситуации. Они не допустят, чтобы она попала под поезд, но и в этих стальных объятиях ей отнюдь не было спокойно; в них было жарко, словно в аду. В полуночных сумерках, когда воздух наполнялся ароматами мирабилиса и душистого табака, ей снились удивительные голубые глаза-затмения. Пронзая её своим суровым взглядом, они неизменно терялись в многоликой толпе…





Станция Екатеринбург-1 осталась далеко позади. Вечерело. В вагоне-ресторане звучала приятная музыка, играла молодая скрипачка. Гордеевы заказали себе лёгкий ужин, и под лиричную мелодию популярного вальса каждый из них задумался о чём-то своём.
- Я заметила, вы с Игорем Ивановичем так и не нашли общего языка, - наконец произнесла Лиза после продолжительного обоюдного молчания. - Он тебе не нравится, я знаю.
Скрестив руки на груди, Владислав обратил свой проницательный взгляд на сестру.



- Ты, конечно, думаешь, что мы не подходим друг другу, и, наверняка, считаешь, что венчаться нам не стоит... - чем больше она говорила, тем меньше уверенности оставалось в её голосе.
По правде говоря, Влад давненько ожидал этого разговора. Видел по её глазам, что рано или поздно она поднимет эту тему, и вот это произошло. С первых же её фраз понять, что она задумала, не составило труда, но подыграть ей означало бы потакать её слабости. Так всегда делали её родители, но в его планы это не входило.
- Какая разница, что я считаю? – ответил он, поразмыслив. – Я не собираюсь навязывать тебе своё мнение - поверь, мешать твоему счастью мне хотелось бы в последнюю очередь.
Заметив, какое разочарование отразилось в этот момент на лице сестры, Гордеев едва не рассмеялся. До чего же забавно - она так расстроена тем, что он не собирается «мешать её счастью»!
- Большая разница, - с запинкой выдавила из себя Лиза, – ты же мне не посторонний.



- Если правда хочешь знать… я считаю, что вы прекрасная пара.
Девушка изумлённо захлопала ресницами.
- Это скажет любой, кто хотя бы раз видел вас вместе, - продолжал Влад, как бы не замечая её реакции. – Ну а то, что мы с ним не нашли общего языка, не велика беда – главное ведь, что у вас он общий.
- Но мне показалось… Я думала, ты… - от неожиданности Лиза никак не могла подобрать слова.
Наконец один из официантов, всё время снующих туда-сюда с подносами в руках, остановился возле них; вскоре на столе, покрытом белой с вышивкой скатертью, появились заказанные Гордеевыми блюда. Влад принялся за еду с чрезвычайным аппетитом, в то время как его сестра машинально ворочала вилкой свой фруктовый салат.
- А знаешь, - покусывая губы, продолжила она начатый разговор, - в одной из книг у Остин есть такая фраза, что-то вроде «замужество – это шаг, который опасно совершать с противоречивыми чувствами, скрепя сердце»…*
- На что ты намекаешь? – поинтересовался молодой человек, ставя перед собой следующее блюдо. - Что не так с твоим сердцем?
- Всё не так.
- В каком это смысле, неужели ты решила дать Иванычу отставку?
- Ничего я не решила.
- Тогда что?
- О, я не знаю… Я просто подумала, что если ты против, то я расторгну помолвку. Скажи же, что ты против, умоляю! Да, ты прав, я не хочу выходить за него замуж… Пожалуйста, сделай что-нибудь, помешай этому как-нибудь! Ты же мой старший брат, ты вправе повлиять на мою судьбу!!

Влад покачал головой: может быть, и вправе, но только не так. Хотя в другом Лиза, безусловно, была права - свадьбу стоит отменить. Трудно было не заметить, что она переросла эту свою полудетскую привязанность; если она выйдет замуж сейчас, то рано или поздно станет несладко всем – и ей самой, и её супругу, и человеку, в которого она влюбится по-настоящему. А она влюбится, обязательно влюбится. Стремление к этому читалось во всём её облике – в каждом мечтательном взгляде, в нежных губах, томимых жаждой тех поцелуев, от которых ни одна клеточка её тела не посмеет остаться холодной... Впрочем, возможно, это уже произошло, и кто-то вытеснил из её сердца молодого Одинцова? Но когда он озвучил своё предположение, Лиза гневно сверкнула глазами:
- За кого ты меня принимаешь? По-твоему, я способна вот так, за его спиной… засматриваться на других мужчин?



- Так ты серьёзно полагаешь, что эти процессы поддаются контролю? По-твоему, прежде чем поселиться в сердце, любовь скромненько топчется на пороге и стучит в дверь, уточняя, не занято ли оно? Бывает, наверное, и так, но чаще она врывается ураганом, хочешь ты того или нет, а прежние её слабые подобия… им ничего не остаётся, кроме как разбежаться в стороны, словно тараканам.
- Не очень-то красиво сравнивать чувства с насекомыми.
- Бывают такие чувства, которые только того и достойны.
- О, я гляжу, ты в этом настоящий знаток.
- Не знаток, конечно, но в жизни по более твоего видал. Ты ещё под себя ходила и училась складывать из кубиков своё имя, когда я уже в подробностях знал, чем отличается мужское тело от женского.
С этими словами Влад наколол на позолоченную вилку кусочек бекона и отправил его в рот.
- Так что там всё-таки случилось с твоим Игорем Ивановичем? В конце концов вашей договорённости много лет, и для того чтобы её нарушить нужны достаточно веские причины.
- Ну... я подозреваю, что он всё-таки делает педикюр.
- Серьёзный аргумент, - усмехнулся он.
- Теперь твоя очередь. Назови мне хоть одну вескую причину, почему я должна за него выйти.
- Ну... от него всегда приятно пахнет. И да, ещё ни разу я не видел человека, который умел бы намазывать масло на хлеб так идеально ровно!
- Что правда, то правда.
- Подумай, как много ты потеряешь!
- Влад, я бы не прыгнула с ним! – вдруг воскликнула Лиза. - Понимаешь? С ним не прыгнула бы...
Прозвучало это столь эмоционально, что сидящие за соседними столиками повернули к ним головы. И пусть для окружающих эта фраза была пустым звуком, для них обоих она значила немало.
- Знал бы ты, как я несчастна, когда думаю обо всём этом. Это не просто обычная нервозность перед свадьбой, нет. Всё было хорошо… нормально. А теперь мне стало с ним как-то неловко, как бывает, когда идёшь по дороге рядом с незнакомцем, случайным попутчиком. Нужно или прибавить шагу, чтобы обогнать его, или наоборот замедлиться, чтобы дать ему уйти вперёд, только не идти вот так рядом, понимаешь?
- Понимаю.
- Зачем так бывает, почему это случилось со мной? Свадьба совсем скоро, и будет так гадко с моей стороны идти на попятную сейчас, когда уже столько всего сделано. Он не поймёт. Он возненавидит меня, это точно…
- Гадко другое – то, что ответственность за это своё «не хочу» ты хочешь переложить на меня, - проговорил Влад, придав своему тону суровости. - Разве это правильно?
Справедливость упрёка не подлежала сомнению. Краска стыда залила Лизины щёки, и, опустив голову, она спрятала лицо в ладонях.
- Я ужасная, да?
Гордеев откинулся на спинку дивана и улыбнулся, с удовлетворением отметив про себя, что Лиза небезнадёжна. Ему без особого труда удастся искоренить в ней последствия материнского воспитания, такие как патологическая боязнь принятия решений и неспособность продумывать последствия своих действий наперёд. Глядя на её хрупкие, поникшие плечи, на изящные тонкие руки и золотистую макушку, он мягко произнёс:
- Нет, просто ты ещё совсем ребёнок. Взрослые же люди отличаются от детей тем, что не убегают от проблем, а решают их.



- Но это трудно, - заметила та.
- А порой и страшно. Как, например, пойти наконец к матери и спросить у неё, где правда, а где ложь, да?
Девушка понуро кивнула в ответ.
- Но рано или поздно сделать это придётся. И с Игорем тебе придётся быть честной, а не ссылаться на надуманные преграды.

Помимо укоризненных ноток, в его голосе Лиза отчётливо услышала также и ободрение и снова кивнула. Всё казалось ей не таким уж сложным, когда он был рядом. Возможно, потому, что это самое «всё» в подобные моменты оставалось где-то далеко и бледнело до полупрозрачности, становясь до смешного малозначительным.
Странное дело, рядом с ним она острее чувствовала свои недостатки и в то же время ощущала в себе силы их преодолеть. Да, она не безупречна, хоть Игорь и не раз на полном серьёзе называл её идеальной – она не верила ему и не стремилась соответствовать его словам. Однако стоило Владу однажды в шутку назвать её бесстрашной – и о как же ей захотелось быть таковой на самом деле! Как хотелось стать лучше, чтобы каждый день слышать от него: «Лиза, ты сегодня большая молодец!..»



Уснула Елизавета сразу, как только легла в постель, успокоенная не только поддержкой брата, но и осознанием того факта, что поезд мчал их к морю, а значит оба этих нелёгких дела откладываются ещё как минимум на две недели. Две чудесных, солнечных недели, самой большой проблемой в которых ожидается защита лица и рук от ожогов! Немного волновало, конечно, предстоящее знакомство с Птахой, но об этом Лиза предпочитала не думать.

Часы показывали полночь, когда что-то её разбудило. Стояла тишина, движения тоже никакого не ощущалось – поезд прибыл на какую-то станцию.
- Кар-р-р-р! – вдруг донеслось из открытой форточки.
Лиза выглянула на улицу. Станция, на которой они стояли, оказалась совсем маленькой: пара небольших деревянных строений, в окнах которых горел тусклый свет, и несколько скамеек; на одной из них дремал мужчина, обняв потёртый портфель и откинув голову назад. Кроме него, людей на перроне видно не было.
- Кар-р-р-р! – снова прозвучало в ночи, и тут девушка заметила на фонаре крупную, чёрную ворону, которая так бесцеремонно нарушила её сон.
Интересно, как же этому мужчине она не мешает? Должно быть, он просто сильно переутомлён, раз в состоянии спать в такой неудобной позе и под столь неблагозвучную колыбельную.



Ворона продолжала каркать, и с каждым разом звуки, издаваемые ею, казались Лизе всё неприятнее, раздражая и пробуждая в её душе какую-то смутную тревогу.
- Кыш, кыш! – гневно прошептала она, махнув на назойливую птицу рукой, но та не обратила на её жест ни малейшего внимания.
- Кар-р-р-р!
Лиза рассердилась. Разве вороны не должны спать по ночам? Видимо, эта какая-то особенная. Особенно вредная ворона, страдающая бессонницей. Она и Влада может разбудить, если только ещё не разбудила! Надо бы её прогнать. Запустить бы в неё чем-нибудь…
Не успела она об этом подумать, как из окна соседнего купе, занимаемого её братом, вылетело что-то маленькое, стукнулось о стекло фонаря и, упав на землю, прокатилось по ней около полуметра. Оказалось, это ягода винограда. Следом вылетела ещё одна, но и она не достигла своей цели. Птица нагло игнорировала обстрел, и не думая прекращать своё ночное песнопение. Виноград был и у Лизы; тихонько посмеиваясь над удивительной схожестью их с Владом мыслей, она оторвала несколько ягод и поддержала его атаку. Результат её действий оказался ещё менее удачен: один из «снарядов», отскочив от кровли здания, прилетел спящему мужчине прямо в лоб, отчего тот моментально проснулся и крайне возмущённо воскликнул:
- Э-это кто тут хулиганит?!
Закусив губу, чтобы не расхохотаться, Лиза спряталась за занавески. В эту же минуту поезд дёрнулся, и станция за окном медленно поплыла прочь. В дверь купе постучали, послышалось строгое:
- Откройте, полиция.
Тут уж девушка дала волю смеху. Накинув халат и наскоро застелив постель, она впустила брата.
- Вы арестуете меня?
- А как же!
- Но в чём меня обвиняют?
- В хулиганстве, разумеется. Вы злостная нарушительница общественного порядка. Стрельба виноградом по людям карается арестом на три месяца.
- Целых три месяца! Ох… - слабеющим голосом пролепетала Лиза и «без чувств» упала на кровать.





Обморок получился бы совсем как настоящий, если бы тело её при этом всё так же не сотрясалось от смеха. Владу тоже было до того легко и весело, что глаза его так и искрились задором. Он присел на пол возле постели сестры и, как полагается в подобных случаях, положил руку на её шею, дабы проверить пульс. И он прощупывался, да ещё как! Подчиняясь воле юного, трепетного сердца, жилки бились под его пальцами с удивительной силой и быстротой.
- Ничего себе, - прошептал он.
- Что?
- Твоё сердце бьётся так быстро, как у зайца! Не бойся, у меня ведь даже наручников с собой нет.
Но стоило ей поднять веки, стоило их взглядам встретиться, как ритм этот ускорился двукратно.



Тень смущения пробежала по её лицу.
- Я вовсе не… Нормально бьётся, - возразила она, слегка мотнув головой.
Убрав руку, Влад чуть отстранился, и Лиза села, взволнованная гораздо больше, чем должна была быть.
- Господи, почему всегда так душно в этих поездах? – воскликнула она затем, хотя ещё пять минут назад концентрация свежего воздуха в купе её вполне устраивала. - Поскорее бы приехать.
Поднявшись на ноги, девушка подошла к окну и, облокотившись на оконную раму, глубоко вздохнула. Прислонившись к стене, Гордеев молча наблюдал за тем, как жадно ветер запустил свои тонкие, невидимые пальцы в её распущенные волосы и принялся играться с длинными, серебристыми в свете луны прядями. Так проходила минута за минутой; Влад смотрел на Лизу, а Лиза смотрела в окно.

Поезд тем временем всё набирал скорость.

---

* Джейн Остин «Эмма»