Эта женщина... Хотеть ее — все равно, что хотеть каминную полку или, скажем, мраморный подоконник, или даже гранитную абстракцию из фонтана в холле сто пятнадцатого яруса.

Аккуратно, стараясь не шуметь, Лексли поднялся и вышел из комнаты. Алекс спустился в кабинет и налил себе виски. Тиканье старых часов в гостиной разрывало тишину, отдаваясь в его голове мучительной болью. Боже! Как он ненавидел этот звук! Звук его боли, его одиночества… Сердцебиение пустого дома, в котором он однажды остался один…

– Алекс, успокойся! – Майкл схватил его за плечи. – Это же бред! Русалок не бывает! Девушки не превращаются в русалок! – кричал он, пытаясь достучаться до его разума. Но Алекс практически не слышал этих доводов, отчаянно отбиваясь от цепких рук Майкла.
– Отпусти меня, отпусти! – повторял он. – Отпусти! Я найду ее!!! Я переверну небо и землю, но я найду!!! Я буду нырять до последнего вздоха!!!
– Где ты будешь ее искать??? В замке Нептуна???
– И там тоже!!! Отпусти!!!

– Прекрати! – взорвался Майкл. – Она мертвая! Мертвая! Смирись! – крикнул он ему прямо в лицо.
Алекс вдруг застыл, эти слова, прозвучавшие, как выстрел среди паникующей толпы, сорвали с его глаз завесу иллюзий, безжалостно обнажив действительность, в которой не было места сказочным чудесам, так искусно нарисованным его воображением. Он неуклюже покачнулся и повис на руках брата, бессознательно сжимая в кулаке маленькую заколку из ракушек с такой силой, что острые края больно врезались, царапая кожу. Это ощущение отражало его душевное состояние. Он весь превратился в мучительную боль, разрывающую его сердце на части.

Сердце Дианы тоскливо сжалось. Ей безумно хотелось прикоснуться к нему, но она так и продолжала лежать, не двигаясь, высматривая его едва различимый во тьме силуэт, исследуя взглядом путь, который так хотели пройти руки.

Диана превратилась в бледную тень, она поднялась с постели с непреодолимым желанием перевернуть мир с ног на голову. Ей безумно хотелось пройти по дому, сорвать с окон все шторы, устроить огромный костер из фотографий Лоры Макконелл, разрушить этот храм единственной непревзойденной богини, ей хотелось крикнуть, что было сил: «Посмотрите на меня! Вот я здесь, я живая! Почему вы любите, все любите, ее, мертвую, а не меня???»

Я – прошлое. А прошлое не возвращается, его нельзя изменить. Оно не подвластно ни богам, ни людям. Нельзя вернуться, переписать неудачные страницы. Прошлое такое, какое оно есть, и таким оно останется навеки... Но ты – настоящее… А значит, ты – его счастье! Потому что счастье не сыпется на нас с неба, не возвращается из прошлого, счастье – не волшебное чудо, пришедшее из сказочной страны, счастливыми нас делают те люди, которые рядом, которые любят. Ты ведь любишь его! Так дари ему радость, раскрась его опустевший мир яркими красками, ворвись в его заледеневшую душу весенним ветром, излечи его от тоски! Борись за свою любовь! Зачем ты опустила руки, Диана Лексли? Ты не имеешь права сдаваться! Любимых не бросают… Ради них живут…

– Он поет мне свои песни, он зовет меня туда, к горизонту, гулять по бескрайним просторам, любоваться волшебными глубинами… Он зовет меня на свободу… А я сижу здесь, наслаждаясь своим пленом, и мне не нужна его свобода…

Они еще долго сидели здесь, Шелли дремала, доверчиво склонив голову на отцовское плечо, а Алекс все смотрел вдаль, наблюдая, как гаснет закат, на темнеющем небе зажигаются звезды, и в тихом шепоте волн ему чудился нежный голос Лоры…

Весна. Вокруг витает нечто эфемерное, невесомое, прозрачное, но чутко ощутимое. Готовность влюбляться, желание быть любимым. Многие довольствуются малым: посиделками с друзьями в кафе за чашечкой горячего шоколада, пикниками в парке или танцами до упаду в ночных клубах. Жизнь возвращается на круги своя, и она трепещет в венах каждого человека, заставляя его потягиваться после трех месяцев зимы.

как мало отведено времени людям и как мало мы ценим родных. Ведь может так случится, что завтра кого-то собьет машина, а кто-то обнаружит на рентгене странную опухоль, или вовсе на город нападет заблудившийся ураган и разнесет дома и автомобили на атомы. А вчера ты нагрубила матери, обидела отца, посмеялась над старомодными рассуждениями бабушки, отлупила за разодранные обои кошку. Завтрашний день властен взять и слизнуть их с горизонта твоей жизни, и ничего не успеешь сделать. Ни крикнуть, ни помолиться Богу о спасении их душ. Останется только корить себя за сказанные в гневе слова, и за те слова, которые произнести не успела…

- Ты только не забывай меня, пожалуйста… - шепчет Джина, подняв голову к неспешно плывущим облакам. Ей кажется, новая родина Корнелия сейчас где-то там. – Вспоминай иногда, в часы досуга, когда Елены не будет рядом. Я ведь тоже твоя женщина. И еще долго буду только твоей…

В конце концов, ей удалось невозможное – растопить Лед в сердце ее Кая, вырвать его из лап Снежной Королевы и подарить вечную Жизнь. Счастливую жизнь. А значит, в ее ладонях действительно живет солнце. И если Корнелий заслужил рай в заоблачной дали, она, как никто другой, может рассчитывать на воплощение эдема в земном мире…

Для Адама это было необычно и странно, ведь он совсем не знал девушку, но к ней невыносимо тянуло, она выделялась ярким красным цветом среди серых людей, но был один недостаток – она не существовала.

Лиза в очередной раз взглянула на огнище. Пламя было таким высоким, что дух захватывало. Чего греха таить, оно и вправду пугало её, и в то же время притягивало. Живое, горячее, как сердце, лихорадочно бьющееся в её груди в эту минуту. Неудержимое, как сама страсть, дикое, самобытное!..

Лизе вообще казалось, что она попала в другой мир. Мир, в котором люди не шепчутся за их спиной - им просто всё равно, кто они такие и что было в их прошлом. Они верят в то, что в самую короткую ночь в году травы наделяются чудодейственной силой. Мир, прекрасный в своей ребяческой наивности и чистоте. В благоухании здешних трав и цветов, в журчании речных вод, в мерцании бриллиантовых звёзд – решительно во всём чувствовалась странная, неуловимая аура.
В этом мире у неё есть брат, которого можно не бояться.
Слишком сказочный мир, чтобы быть реальным.

Сегодняшняя ночь была какой-то особенной: казалось, что звезды стали еще ближе и сверкают намного ярче, волны шепчут более ласково и плещутся особенно мелодично, камыши танцуют белый танец с осокой, издавая при этом звуки шушукающихся между собой влюбленных. Может именно поэтому сегодня тоска ощущалась сильнее, чем в прошедшие дни.
Тимур стоял на пирсе и не мог смотреть на всю эту непростительную красоту природы: каждая звездочка, травинка, заунывный цокот сверчков, жалобное поскрипывание досок под ногами – все напоминало о ней. Где-то внизу живота зародилось гнетущее нечто. Оно медленно поднималось вверх, расползаясь по всему телу. От его свинцовости кожа покрылась мурашками, кровь в венах похолодела, а сердце застучало, как очумевший тракторный мотор. Когда оно подкралось к горлу, дыхание перехватило и парень, набрав полные легкие воздуха, крикнул в ночь:
- Мухаббат!

Странно было скрывать самое искреннее и хорошее, что есть в мире, но любовь настолько хрупкая вещь, что её проще держать в секрете, чем рисковать открываясь.

Вот где закаляется сталь. Женщины… А он? Тряпка, а не морт. Растекается по полу никотиновой лужицей, не может ни есть, ни спать. Где сила? Где власть?

Ты такая красивая… Даже когда плачешь. Пожалуйста, не плачь. Ведь все закончилось хорошо. Я спасен. Тобой спасен. Ты должна гордиться. Впрочем, нет, не должна. Я же не горжусь… Видишь, как все получилось. Мы спасли друг друга.
Позволь поцеловать тебя в последний раз. Нет, не в губы. На это у меня уже нет прав. Всего лишь в щеку. Зарыться в твои волосы, в последний раз почувствовать их аромат. Ты всегда пахнешь весной, знаешь?..
Айрин? Привет. Вот теперь я рад тебя видеть. Что? Да, готов. Пойдем. Впрочем, ты иди, я тебя догоню. Серьезно. Мне нужно попрощаться. Спасибо…
Прощай, Джина. Я тоже тебя люблю, солнышко…
Вот видишь, я не сбежал. Пойдем. Так странно. Я столько лет провожал, а теперь сам в этой роли. Айрин, позаботься о ней, пожалуйста. Ей будет очень больно и плохо. Она простит тебя. Разве ты еще не изучила ее? Она простит. И будет благодарна за любое теплое слово. Не бросай ее, как я… Не бросай…

Ведь может так случится, что завтра кого-то собьет машина, а кто-то обнаружит на рентгене странную опухоль, или вовсе на город нападет заблудившийся ураган и разнесет дома и автомобили на атомы. А вчера ты нагрубила матери, обидела отца, посмеялась над старомодными рассуждениями бабушки, отлупила за разодранные обои кошку. Завтрашний день властен взять и слизнуть их с горизонта твоей жизни, и ничего не успеешь сделать. Ни крикнуть, ни помолиться Богу о спасении их душ. Останется только корить себя за сказанные в гневе слова, и за те слова, которые произнести не успела…

Кладу на подоконник свою старую игрушку – керамическую фигурку кота. Она такая маленькая. Может быть, никто и не заметит. А в кармане куртки – сиреневый осколок витража. Теперь, когда у каждого из нас есть частичка друг друга, расстаться будет легче.

Потом пришла беда. Семья, в прошлом такая крепкая, развалилась на глазах. Твой отец ушел, бросив вас с матерью, когда тебе было пять. Понять поступок этого человека я не в силах. Как можно оставить тебя? В чердаке не укладывалось.

А потом появился он. В семнадцать лет ты влюбилась, безоговорочно, не оглядываясь. И я понял, что теряю тебя.

Никто из нас и не думал обижаться. Человеческая любовь и привязанность – вещи слишком быстротечные. Вы даже друг друга не умеет любить всю жизнь, до гроба, хотя кричите об этом на каждом углу, а что для вас мы? Лишь временное убежище, дарующее защиту на какое-то время. Вы не понимаете, как много значите для нас, как нам важна любая мелочь, любой знак внимания. И никогда не поймете. Но нет, я не жалуюсь.

- А есть варианты? Либо мерзни, либо просто считай, что рядом с тобой человек, живое существо, тепло которого тебе необходимо, чтобы выжить. А ему нужен ты. Для выживания совершенно не важно кто он, кто ты, и как вы друг к другу относитесь. Так надо. Между прочим, у тебя тоже не розы в ботинках, так что успокойся. Любой, после путешествия по грязным тоннелям, не парфюмом благоухает, и я в том числе.

Тишина, только рваный бит сердца под ладонью. Кто сказал, что время равномерно отстукивает секунды? Нет! Оно течет грохочущим водопадом, летит стрелой, извивается медленной змеёй, останавливается, замирает и снова несется неумолимо и мощно, как мустанг в прерии. Иногда времени просто нет, оно существует отдельно от них, плетет свои узоры, рвет нити чужих судеб. Они вне времени, как все влюбленные, у них особый ритм, измеряющийся не секундами, а сердечным битом, то ускоряющимся, то замирающим. Такова жизнь, за кажущимся спокойствием следует счастье взлета и безумие падения. Время влюбленных не измерить в секундах. Его следует считать в ударах сердец. И не беда что оно иногда сбивается с ритма и замирает. Так сладко, так томительно ожидание нового удара. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Лучшая в мире музыка.

- Всё будет хорошо, - ещё раз повторил врач, пытаясь вселить в Голда хоть какую-то слабую надежду на положительный исход, хотя понимал, что на хороший финал всей этой заварушки шансов не осталось.
Политик, будто прочитав мысли Джоша, на несколько секунд замер, продолжая держать в вытянутых руках оружие, а потом, словно обдумав всё произошедшее, тихо проговорил:
- Нет, не будет… - он уверенным движением приставил дуло к своему подбородку. – Скажите жене и дочке, что люблю их.

В его сильных руках ощущаю себя невесомой пушинкой - маленьким сверкающим «солнышком» от чертополоха. Внутри меня тоже все сверкает, парит и переливается всеми цветами радуги.

Энрике сжал её ладонь и сплел пальцы в замок.
- Я никому тебя не отдам, никому! - прошептал он одними губами, отпуская её руку.
- Я знаю, - так же неслышимо произнесла она и повернулась к Леграну.

Вообще, я очень довольна собой. Довольна, что смогла так просто пережить очередное предательство судьбы и посмотреть на мир проще. Простить и отпустить то, что причиняло боль. Я горжусь этим. Может быть, тот стиль жизни, который я сейчас себе выбрала, противоречит моим прежним убеждениям, но я, действительно, чувствовала себя счастливой. По крайней мере, сейчас. Мне, наверное, впервые в жизни нравилось мое одиночество.

Город Валдай, рядом с Новгородом. По крайней мере так думала я, у которой по географии была нечестная четверка за честные красивые глаза.

Была пятница. Народу – тьма. Клуб – говно. Стены обшарпанные, скамейки и столы деревянные. Сядешь в мини – вся попа будет в занозах. Но зато не просят паспорт. Ни на входе, ни в баре. Пей – не хочу. А мне восемнадцать - только через неделю.
А что пили? «Черный русский», конечно же. «Ред девил». «Ягуар». Не соображали же, что это страшный яд, пострашнее водки. Была еще такая прелесть – «Виноградный день». Выпьешь бутылку и не знаешь, проснешься или нет завтра.
Я ограничилась «Девилом». Забирало хорошо – яд же. Покурила. Счастливые времена. Сигареты продавали не только семнадцатилетним, но и первоклассникам. Ты нам деньги – мы тебе товар. Хороший такой капитализм. А что, страна перестраивается. И люди – тоже.

С Петей конечно лучше, но Петя объелся груш, а Вова рядом.

Дождавшись, пока девушка оставит заказ и отойдет, Тимур продолжил:
- Времени у нас мало, поэтому сразу перейду к делу. Я собираюсь жениться, – у отца округлились глаза. – Девушка – узбечка, - отец приоткрыл рот. – Мне нужно, чтобы ты поехал в Бричмуллу и сосватал мне ее.
Зафар нервно сглотнул.
«Вот сейчас все начнется».
- Ты сошел с ума? Какая женитьба? Какое сватовство? Ты понимаешь, что такие вещи с бухты-барахты не делаются?
«Началось…»

Вдруг, второй в колонне автобус начинает мигать фарами и выворачивает из общего строя. Останавливается у обочины. Двери открываются. Из них выпрыгивает Тимур и бежит ко мне.
Я, как идиотка, начинаю смеяться. Так вот что такое смех сквозь слезы.
Он подлетает ко мне, сгребает в охапку и целует.
- Дурочка моя, мы же договаривались! Я говорил, что так будет сложнее!
- Я уже соскучилась…
Он отстраняется, снимает с себя крестик и одевает мне на шею.
- Это частичка меня, хочу, чтобы ты его никогда не снимала!
Водитель громко сигналит.
- Я тебе позвоню! Уже сегодня позвоню!
Тимур крепко прижимает меня к себе, глубоко вздыхает и бежит к автобусу. Двери закрываются, «пазик» набирает скорость, догоняя своих собратьев. Снова плачу. В кармане вибрирует телефон.
СМС. От Него.
«Люблю тебя!»
Прижимаю единственную связь с любимым к сердцу и иду домой.

Молодой человек, словно точный радар, уловил её реакцию и будто невзначай разгладил несуществующую складочку покрывала. Его рука, скользнувшая по плечу, на мгновение замерла, и девушка почувствовала тепло широкой ладони, пробивающееся через ткань. Дозик заглянул в голубые глаза Насти всего на мгновение, а потом спешно отвёл взгляд и убрал руку. Нет, на его лице не было ни капли смущения, наоборот, оно всё так же сияло искренней улыбкой, такой открытой и беззаботной. «Что это было? – девушка старалась не выдать своё волнение. – Он решил за мной приударить? Или мне показалось? А может, мне просто хотелось бы, чтобы это было так?»

В тёмной комнатушке, озарённой лишь мерцанием монитора, словно зарождалось невидимое пламя, пока ещё такое слабое и беззащитное, но готовое разгореться до безудержного пожара в любой момент.

Лёгкое дыхание скользнуло по Настиной щеке, будоража воображение. Во рту моментально пересохло, словно в лицо подули феном для укладки волос. Пить захотелось жутко, однако принять предложение о чаепитии означало потерять тепло его пальцев, близости его губ и приятного, свежего, едва уловимого запаха геля для душа.

Его губы притягивали, точно магнит, и сопротивляться их зову становилось всё труднее с каждой долей секунды, но сладкий квадратик из какао и молока надёжно охранял их от посягательств из вне, словно надсмехаясь: «Доступ только через меня!»

Колючий зимний ветер гулял по палубе, путаясь в канатах и леерах. Настя и Валя вышли в небольшой коридорчик, который матросы оборудовали пепельницей из жестяной банки и гордо нарекли курилкой. Здесь ледяные потоки воздуха не трепали волосы, не швыряли за шиворот брызги, не пронизывали одежду, лишь небольшой сквозняк из-за чуть приоткрытой двери уносил прочь тяжёлый сигаретный дым.

— Что значит «не знаю»? Зачем ты пришел? — процедила Лои, сверля его злющим взглядом.
— Щебень мне в сапог, я не знаю! Я не знаю, зачем я пришел и чего хочу! Я не знаю, как мне победить себя самого! Я не знаю! Я пришел, потому что хотел побыть с тобой, булыжник меня придави! Поговорить ни о чем, может быть увидеть твою улыбку. Просто побыть с тобой несколько минут без свидетелей! Да, черт возьми, я придурок, который таскается за тобой, как привязанный, и ничего не может с этим поделать! Я зря пришел, еще более зря говорю это, но мне задал вопрос координатор, и я, согласно всем кодексам, на него отвечаю! Вот так, леди префект. Я не знаю! Что прикажете делать?

Мне нужен знаток! Знаток, который сказал бы мне, что делать! Знаток, который взвесил бы все мои желания, мысли и риски, и сказал бы: «Лои, ты должна сделать так и так, тогда ты будешь довольна и счастлива».

Ему захотелось к людям. Желательно, чтобы они не разговаривали с ним и не трогали, просто… Просто быть среди людей, затеряться в толпе, и почувствовать себя частью этого таинственного мироздания, ежедневного круговорота, выбора между «я хочу» и «я могу». Накинув на себя первое, что попалось под руку, Хаким спустился вниз и замер, прислушиваясь. До встречи с демоном его оглушали чужие мысли, и находиться в людных местах было практически невыносимо. Спустя какое-то время, он научился отфильтровывать ненужное, а после того, как встретил ее, все стало еще проще – хочешь, читай, не хочешь – не надо. Сейчас он боялся, что все невольно подслушанные чувства вновь обрушатся в его голову, но было тихо. Он не только никого не слышал, но и никому не было дела до него самого. Это облегчение, граничащее с острым одиночеством, наверное, так…

- Кстати прыгают, заметь, парами. Вот если бы здесь был Игорь Иванович...
- Не смеши меня, ты прекрасно знаешь, что он бы точно не стал этого делать.
- Почему?
- Пожалел бы свой педикюр.
- Думаешь, он делает педикюр?
Влад с усмешкой пожал плечами:
- Я не удивлюсь, если это правда.
- Какая нелепица.
- Посмотрим, что ты скажешь, когда станешь – не побоюсь этого слова – Одинцовой, и между вами не останется ни одного секрета.

Оно медленно поднималось вверх, расползаясь по всему телу. От его свинцовости кожа покрылась мурашками, кровь в венах похолодела, а сердце застучало, как очумевший тракторный мотор. Когда оно подкралось к горлу, дыхание перехватило и парень, набрав полные легкие воздуха, крикнул в ночь:
- Мухаббат!
Эхо отнесло его крик к противоположному берегу, стукнуло об скалу и вернуло обратно:
- Муха, Муха, Муха…
- Я люблю тебя!
- Тебя, тебя, тебя…

Парень послушно натянул футболку и усмехнулся.
- Цветочки, блин, оранжерейные… Лишнего не скажи, не правильно не посмотри, ручками не трогай…
- Зато, если женишься на такой, будешь твердо уверен в том, что ты единственный, и никто никогда не скажет тебе, что знает интимные подробности о твоей жене, – горделиво проговорил Махмуд-ака. – Домой будешь приходить, а у тебя там убрано, кушать приготовлено, и жена ждет довольная и всегда приветливая! Не то, что ваши - русские…

А небо плакало все горше, прохожие поспешно скрывались от непогоды, площадь опустела. Хаким поднял голову, подставляя лицо ливню. Каждое касание прохладной влаги по горячей коже было сродни уколу невероятно острого ножа, но он упрямо подставлял лицо капризной стихии, стараясь прочувствовать все разом. Может, позже будет легче… Может, когда-нибудь, он, как и все, будет ненавидеть дождь и холод, будет ругать синоптиков и глобальное потепление, будет искать тепла не в алкоголе, а у человека. Но сейчас, стоя посреди площади с задранной к небу головой, чувствуя себя самым последним мазохистом, Хаким чувствовал странную смесь эмоций. Ему хотелось смеяться, ведь он теперь свободен, но чувствовал, как вовсе не от гнева становятся горячими глаза, и вовсе не от дождя наполняются они влагой.
- Чего это с ним? – раздался голос мальчика, сотворенного туманом.
- Он наркоман, - авторитетно откликнулся девчачий голосок.
Словно плотину прорвало. Хаким засмеялся, громко, раскатисто, совершенно не беспокоясь о том, какое впечатление производит своим хохотом. Наверное, это был исцеляющий смех – невидимые тиски, сдавливающие грудь, отпускали, и чем свободнее было дышать, тем сильнее заволакивало влажной пеленой его глаза.

Так странно принято мерить возраст у людей… В детстве каждый год бесценен, каждый год, как пропасть, между тем кто знает верхнюю строчку алфавита и тем, кто научился умножать. В юности возраст обесценивают, добавляя и отнимая у себя годы, прекрасно осознавая, что разницы никто и не заметит. Молодость снова поднимает временные акции в цене, человек уже видит границу, за которой врать не то чтобы неудобно… не получится. А старость – это то, что ты получил, пытаясь превратить свою жизнь во фьючерсную биржу.

Дин целует леди префекта особого назначения, высокорангового бойца, врага высшей пробы. Целует, и ничего не может с собой поделать. Даже удивляться он не в силах, только погружаться в глубины желания, только слышать стук собственного сердца в ушах, только безрассудно прикасаться к ней, прижимать к себе, с удивлением понимая, что Лои поддается, прогибается, послушная диновой руке, запрокидывает голову, чтобы только не отпустить диновы губы. Дин прижимает к себе Лои, чувствует силу, которой наполнено ее тело, страсть, привычно загнанную в каменную клетку, невероятную нежность, которая вдруг из этой клетки вырывается. Дин тонет. Каждое ответное движение Лои как будто добавляет весу камню на его шее, тянущему Дина на самое дно омута.

Леди Лои целует человека, которого должна ненавидеть и презирать, к которому по всем законам Сентиума должна испытывать брезгливое равнодушие. На самом деле все ее равнодушие испарилось еще тогда, когда она сделала второй шаг. Делая первый, Лои еще не была уверена, что именно ответит, что прикажет глупому невыдержанному и порывистому технику Дину. Но потом… Его губы, чуть изогнутые, с печально опущенными уголками… Его руки, перевитые веревками вздувшихся от напряжения жил… Его коса, которую Лои так сильно захотелось потрогать… Его запах, долетевший до чутких ноздрей леди префекта, свежий и холодный… Его абсолютно бессмысленный порыв, вся сказанная им правда… Лои нырнула в поцелуй с той безрассудностью, с которой ее настоящая, хищная и шальная, сторона ныряет в драку. Чувство, испытанное ею в момент, когда их губы встретились, было сродни тому чувству безграничной отваги и всемогущества, которое всегда посещало Лои в моменты боя. Лои целует гарра. Лои дерется со всем, что было для нее непререкаемой истиной долгие годы.

Струи воды обвивали его, словно женские ножки, прижимались к нему со всей страстью истомившейся любовницы, русалочьи руки нежно гладили спину, царапая коготками брызг. Рик поднял лицо, и капли требовательно коснулись его губ, стремясь проникнуть в рот прохладными настойчивыми язычками. Капли крошечными кулачками били его по груди, пробирались щекотливой толпой по заросшей волосом дорожке к паху, все сильнее разжигая желание и наливая тело мучительным и сладостным огнем. Вода оставляла на его плечах обжигающие ледяные царапины, рисовала кончиком язычка горячие узоры на шее, кусала за мочку, влажно вздыхала при каждом его движении. Шептала. Дразнила. Ласкала. Распаляла. Поднимала на гребни пенных валов и бросала на самое дно. Разрывала на части. Заглушала хриплое дыхание…
Успокаивала, напевая сладостные мелодии обольстительных сирен прошедшему сквозь шторм усталому капитану.

Чёрт, пережить её ненависть и недоверие было легче, чем жалость. Да и слово-то само по себе какое! В нём жало, которое так и норовит кольнуть тебя побольнее; в нём кончик кинжала, слишком короткий, чтобы убить, но достаточно острый, чтобы сделать ещё болезненней ту самую рану, из-за которой кому-то вздумалось тебя жалеть.

Ханна была похожа на рулетку, а он, как дилер, вращал "Чёртово колесо", и не знал, что выпадет на его долю. Что произойдет в следующую минуту. Этот азарт захватывал его разум. Заставлял искать хоть какую-то логику в поступках Левассор. Но каждый раз выпадало "Zero", и Ханна ускользала от него. Просчитать характер строптивой было не возмозжно, когда он бепробудно влюбился.

Леви снова отметил, что в этот день их новой встречи идет дождь. Но сегодня он был необычайно прекрасным. Все сияло буд-то волшебным светом, впитываля живительную влагу. Все краски стали ярче и темнее, и насыщенность цветов радовала глаз. В сиреневой дымке, деревья напоминали больших пушистых тигров. Черные ветвистые стволы, как полоски, ярко контрастировали с пышной ярко-оранжевой листвой.