Действие, начиная с университета, разворачивается в будущем приблизительно в четвертом тысячелетии. Грядет еще один апокалипсис. Свою эру жители этого мира называют "новой" или Третьей, соответственно, предыдущие две будут называться "старая"/Вторая (наша реальная эра) и соответственно "древнейшая"/Первая (то, что мы в реальной жизни называем "до нашей эры").
Государство, в котором происходят события до апокалипсиса, называется Циантьон. Включает в себя около 20 сивит (городов), поделенных на округи. Столица, где родилась Кайла - Альмер, живет припеваючи за счет оставшихся 19 сивит, чем так и ненавистна простым городам. Циантьон честно старается обеспечить безопасность и минимальные удобства своим сивитам, однако этого недостаточно, чтобы удовлетворить жителей страны, за исключением Альмера, у которого есть все.
Действия после апокалипсиса происходят в Четвертой эпохе.

Предыстория: несмотря на то, что я родилась в столице в уважаемой семье среднего достатка, я никогда не была особенно избалована и нечасто разделяла интересы горожан - меня не привлекала ни мода, ни политика, ни искусства. Именно на меня, свою единственную дочь, отец возлагал огромные надежды - однако я из-за своего равнодушного отношения к учебе завалила выпускные экзамены в лицее и ни один столичный университет не захотел меня принять. Отец решил меня проучить, и в наказание отправил на самую окраину страны в Академию Ля Тур. Сказать, что я была зла на него в момент его решения - значит не сказать ровным счетом ничего.
Ладно, плевать, четыре года здесь и я свободна. Обратно в родной Альмер, обратно к своим друзьям, маме и даже ненавистному ныне отцу!..

0х00 Промежуточные итоги и краткая история событий

I поколение: Кайла

1х01 Университет
1х02 Запрещенные материалы
1х03 Чужая
1х04 Земляк
1х05 Тайное Общество Бешамель
1х06 Конец
1х07 Среди руин
1х08 Мародер
1х09 Названный в честь героя
1х10 Дети
1х11 Старый друг

II поколение: Урсула

2х01 Мать
2х02 Страж границ
2х03 Дети холода
2х04 Взрыв
2х05 Тот, кого искали
2х06 Цыганка
2х07 Дочь

III поколение: Джекки

3х01 Детство
3х02 Вьюн
3х03 Гости
3х04 По наклонной
3х05 Помощница
3х06 Меланхолия
3х07 Дежавю

(Действительно для 3х01 включительно)

На "апокалипсис" я заглядывалась уже очень давно, но по-настоящему взялась за исполнение своей мечты только благодаря постоянным пинкам своего братиняши Aleksa. Ему спасибо. :3 Также огромная благодарность трилогии С. Коллинз "Голодные игры" за вдохновение.
Самое большое спасибо, конечно же, читателям династии. Без вас бы ее не было.

С того самого момента, как я переступила порог тайного общества, что-то во мне крупно изменилось. Я стала намного более самоуверенной, став частью чего-то особенного. Нет, не просто какой-нибудь модной тусовки или элитного сборища, это было настоящее революционерское подпольное сообщество. Знание того, о чем не подозревали все вокруг меня, дарило мне пьянящее ощущение власти, а оно порождало некоторое легкомыслие. Если вкратце, мне было немного досадно от того, что все мои годы учебы пролетели почти впустую – никаких шумных вечеринок, похмелья с утра, ночных гулянок… даже первого поцелуя до недавнего времени не было. До выпускного оставалась всего пара дней, и их я решила провести на славу. И да, у меня наконец-то было преимущество перед остальными тысячами студенток – Эшли, как и я, состоял в тайном обществе. Пусть даже и в другом филиале, зато был предлог пригласить его.



Недоумевающий Эшли, которому я по телефону сообщила, что нужно поговорить об одном очень важном деле, послушно последовал за мной на крышу. “Не хочу, чтобы нас подслушивали», - лаконично объяснила я. А затем мы исполнили наше секретное приветствие – этакий небольшой танец, основанный на рукопожатии. Он понимающе заулыбался.



Я смело приблизила свое лицо настолько ближе к его лицу, насколько это допустимо всего лишь на десятой минуте знакомства, и мы одновременно приложили пальцы к губам. Нет, не губам друг друга, хоть мне этого так и хотелось, а к своим собственным. Когда наши взгляды встретились, это было лучше всякого приветствия и объяснения. Я заметила, как блестели глаза Эшли, и не ошиблась, увидев в них желание.

Отложив все бессмысленные разговоры на потом, мы одновременно потянулись друг к другу еще ближе. Эшли мягко обхватил меня за талию, не решаясь притянуть к себе, и я его поцеловала. Мне пришлось делать это первой, и это было в новинку для меня. Эшли вел себя очень мягко, почти даже осторожно, и это вызывало у меня ассоциации с девичьим поведением, но это мне даже нравилось.



Глупо было отыгрываться на паре дней за четыре долгих года – но времени было мало для долгих свиданий и приглядываний друг к другу, да и я не была уверена, что хотела серьезных отношений. Мне казалось, что то, как я убежала от Сиана, было сигналом того, что я еще… недостаточно зрела для настоящих отношений? Это заботы, ответственности и долгих переживаний. То, как мы быстро сблизились с Эшли на крыше я изначально расценивала как одноразовые отношения – и ради галочки, и ради новых ощущений.



Мы не говорили друг другу почти ни слова, все время занятые поцелуями и ласками. Видно было, что он был приятно удивлен подобным поведением, однако охотно поддавался соблазнению. У нас просто не было слов друг для друга – все было ясно изначально. Просто два красивых человека, жаждущих избавиться от своего одиночества хотя бы на одну ночь. Не знаю, почему, но мне казалось, что Эшли тоже одинок – может, я действительно чуяла это в нем, а может, это был наглядный пример работы принципа «рыбак рыбака видит издалека».



Что было дальше, я думаю, предсказуемо. Я не думаю, что в том, что мы делали это безо всякой любви или привязанности, используя просто наши тела, не было большого преступления. Единственное, что было важно – мы не лгали друг другу. Мы были честны в первую очередь сами с собой, и лживым надеждам на продолжение наших отношений или еще что-то никак не было до нас добраться. Мы не признавались друг другу в любви, не испытывая этого чувства, как это делают многие пары, а значит, не было ничего страшного. И парой мы были только в ту ночь, когда наши тела сдваивались в наслаждении на позаимствованной двухспальной кровати.



Я не знаю, закрался ли все-таки лучик надежды в сердце Эшли в ту ночь, или же это была дань вежливости – но он прислал мне цветы и написал мне маленькое четверостишье. Рифма была там лишь одна и примитивная до безобразия, но подобный знак внимания меня все же приятно удивил. Забавно.



Все экзамены были либо сданы большинством жителей нашего общежития, либо благополучно посланы в известное место. Мы скинулись, и решили устроить настоящую вечеринку в честь выпускного – закупить пунш покрепче, добыть лазеров, диско-шаров и как следует отметить прощание с уже почти родными стенами и лицами. Музыку подбирала Дана, и она была ужасна – грохочущие звуки и скрип меня совсем не впечатлили, но остальным эта модная музыка была, похоже, по вкусу. После пары стаканчиков пунша и мне эта музыка стала нравиться.



Мы танцевали, позабыв обо всем. Не вспоминая того прошлого, которое лежит за пределами четырех лет обучения в Академии, не вороша предположения о нашем будущем, которое ждало нас всего через день. Мы танцевали, отдаваясь и телом, и душой тому мгновению, где мы были счастливы, танцуя под яркими прожекторами в клубном стиле и жмурясь от резких лазеров. Мы любили наше мгновение, периодически добавляя в него немного пошлых шуток, травки или пунша и чувствовали себя так, словно узнали счастье полностью, как оно есть. И что важнее - узнали свободу.



Это был наш маленький кислотный наркотический мир, полный смеха, алкоголя и беззаботности. Нас было не так много, как можно было подумать, и это было даже лучше – мы охотнее делились друг с другом ценными воспоминаниями о таких моментах за эти четыре года, когда мы были почти так же счастливы, как тогда.



На этот раз не понадобилось полиции, чтобы остановить наш праздник. Точнее, он и не останавливался – я просто улизнула в какой-то момент, когда поняла, что насытилась всем этим. Что выплеснула свое, что услышала достаточно чужих историй… что прожила свое волшебное время там. Наверное, с Даной произошло что-то похожее, потому что я нашла ее на втором этаже и крепко обняла. И снова нам не пришлось ничего говорить друг другу – нужных слов бы все равно никогда не нашлось, а ненужные бы все испортили.
- Пока, - и все-таки тихо шепнула я ей на прощание. Пора было уходить – я обещала быть в нашей крепости после вечеринки.



- Добрый вечер, Кайла, - сухо объявила девушка с рыжими хвостиками, которая мне все рассказывала вчера. Кажется, я наконец-то запомнила, как ее зовут – Жанна. – Мы ждали только тебя.
- Для чего? – места за столом были уже заняты, и мне пришлось встать у огромного экрана. Меня охватывали нехорошие подозрения.



Неожиданно раздался звонок моего телефона. Извинившись кое-как, я выбежала в другую комнату и трубка заговорила взволнованным бархатным голосом Сиана. Он говорил сбивчиво и очень быстро:
- Кайла, слушай, я знаю, что ты на меня до сих пор зла. Я знаю, с кем ты связалась и приказываю тебе – уноси оттуда свои ноги. Немедленно. Их план – взорвать склад взрывчатки под зданием правительства, ты знаешь?
Я молча кивнула. Вспомнив, что он меня не видит, я сказала «да». Это действительно было известно мне с самого начала. Склад под Альмером велел заложить сам правитель, чтобы в случае войны или вторжения чудовищ из-за границ Циантьона никому из членов императорской семьи не было возможности быть подвергнутыми унижению пыток и допросов.
- Тебе известно, что под тобой находится бомба? Под каждым из крупных городов заложено по складу взрывчатки. Все склады соединены с главным, что находится под Альмером. Если они его активируют, на воздух взлетит вся страна. Мгновенная месть и безопасность, улавливаешь? Прошу тебя, скажи об этом вашему главному и беги оттуда прямо к полям, где тренируют будущих естественников, прямо за академией. Прошу тебя, только не медли, я объясню все подробнее пото…
Трубка звучно грохнулась на толстый ковер.



Я вбежала в комнату заседаний и набросилась на Яса. Я слышала восклицания синеволосого, аханье окружающих, зудение аппаратов, но громче всего был истошный вопль. И в нем было все – разочарование, боль, ненависть и животный страх. Я не сразу осознала, что он принадлежал мне.
Я кричала до тех пор, пока в горле не начали лопаться сосуды и во рту не появился металлический привкус. Я кричала, и не контролировала себя в тот момент – я пыталась душить Яса, бессвязными вскриками пытаясь донести до всех людей в комнате, что бомбы соединены между собой, что подрыв паласа правления означает подрыв всей страны одновременно. Я выла, не замечая слез на своем лице и мои пальцы стремились добраться до толстой шеи убийцы миллионов людей.



Яс ловко вывернулся и попытался опрокинуть меня на пол. Я царапала гладкую ткань пиджака, лягалась, и я была будто в приступе лихорадки. Не было моего разума, но были мои инстинкты – и я продолжала вырываться и рыдать.
Он уничтожил все. Нет, уничтожит – я не знала, сколько еще времени точно осталось до смерти всего. Один человек убил все, что было мне дорого в этом мире и все, что я ненавидела, один человек сломал это все. Я знала, что через пару мгновений наши сцепленные в драке тела взлетят на воздух и осядут на нее уже обнаженным радиоактивным фаршем, знали это и остальные члены тайного общества, бросившиеся бежать врассыпную кто куда.



Но мне было плевать на них. Я слышала, как с хрустом ломались кости, как визжала, кричала и извивалась животрепещущая гора тел, стремившихся к единственному главному выходу. Люди перепрыгивали через тела и торчащие кости собственных друзей, сворачивали шеи… Но все это я видела лишь боковым зрением, я была занята лишь своей борьбой.
Я так стремилась задушить Яса, словно это могло бы вернуть всем нам наши жизни. Но даже ни один демон из мифов Второй или Первой эры никогда бы не согласился принять одну глупую человеческую душонку за миллионы. Я вцепилась ногтями в его глаз, надеясь выцарапать его из глазницы и добить Ясуня. Причинить ему такую же боль. Глазное яблоко безумно вертелось под моими пальцами, лопнули многие сосуды, серая радужка потемнела. Порванное веко едва закрывало глаз, из него сочилась кровь, которая звучно шлепалась ему на щеки, и этот звук заглушал для меня все – собственный крик, крик толпы…



Лишь два человека не могли тронуться с места – синеволосый и еще одна девушка. Они были парализованы от ужаса, глядя то ли на нас, то ли на людей, выбиравшихся через окна по пирамиде из свежих трупов снизу и умирающих от боли или ранений еще живых на них. Девушка, проводившая со мной инструктаж, споткнулась о чью-то торчащую кость и ее немедленно утянуло вглубь горы к трупам, все дальше и дальше от спасительного окна.



Я рыдала, сдавливая горло Яса. К слезам примешались сопли из моего разбитого носа и кровь оттуда же и из моего горла. Я почти покончила с ним, когда он в последний раз чудом вывернулся, схватив меня за ногу. Я потеряла равновесие, и меня одновременно швырнуло на пол и его толчком, и ударной волной.
В отупении глядя на зуб или два, вывалившихся у меня изо рта, я в последний раз взглянула на бешеный мир, закручивающийся, сжимающийся и умирающий у меня на глазах. Люди, вылезавшие в тот момент из окна, были ранены осколками – я видела, как витражи бились на тысячи цветных осколков и они усеивали тела тех, кто не успевал сбежать. Синеволосый лежал прямо передо мной, содрогался в ужасной предсмертной агонии почти как кролик под электрошоком из той передачи и жадно хватал ртом ледяной воздух, который был ему уже не нужен.
А затем темнота рухнула на меня глухой стеной, укрывая от морозного ада со вкусом крови и озона.

..И так началась Четвертая Эра.
Я не помню, как выбралась из Ада. Я бесцельно брела по горелым землям долгое время, прежде чем пепел и руины закончились, и началась пустыня. Холодное солнце нещадно палило, обжигая незащищенные участки кожи. Я спала под камнями, словно под выпуклыми могильными плитами и молилась лишь об одном – не о смерти, не о забвении – о глотке воды.
На половине своего пути я наткнулась на разрушенную деревню, где нашла хоть какую-то одежду. Мне пришлось стащить ее с разорванного трупа и отстирать в бадье с зацветшей водой, от которой нестерпимо воняло тухлым мясом и плесенью. Эту же воду мне пришлось и пить. Времени искать другой просто не было – мне грозила смерть от обезвоживания.
Приблизительно спустя несколько месяцев я добралась до первого поселения, откуда меня прогнали – им едва хватало еды самим, а в охотники я не годилась. Собирать было на иссушенной земле нечего. Но хотя бы это дало мне надежду, что есть еще лагери выживших, больше и организованнее – мне сказали идти на юг. Я шла прямо на юг до тех пор, пока не встретила лачугу на сваях, сваленную из полупрогнивших досок. Я бегом бросилась к ней, готовая встретиться с чем угодно внутри.



Крыша была относительно ровно выстлана потертыми ржавыми пластами серого шифера, в ней не виднелось даже явных прорех – по крайней мере, снаружи. В округе я не видела ни одного дома, кроме этого – кто мог здесь жить? Одинокий охотник на мутировавших волков? Или же я наконец добралась до поселения?





Внутри дом оказался обставлен почти что добротно, хоть и по минимуму – сколоченная из досок кровать, плетеное одеяло. Чистый стол, раскладной стул тоже цел. В минибаре еды не оказалось, зато была отдельная ванная комната из раковины и туалета. В нее вела арка – видимо, дверь кто-то выбил. В грубо отесанных досках на полу между щелями в неровных дощечках не водилось насекомых и не рос мох.



Не успела я осмотреться в доме подробнее, как меня привлек звук шагов снаружи. За то время, что я была вынуждена выживать в пустыне, мой слух очень обострился и я слышала даже стук лапок тощих пустынных лисиц по песку сквозь сон.
Я выбежала наружу, и у меня перехватило дух от радости: поселение! Я добралась до поселения. Подросток в форме поздоровался со мной и спросил основные данные – имя, фамилию, возраст, откуда я пришла и вступала ли в контакт с зараженными. Я честно ответила, что даже не встречалась с зараженными, хотя много слышала о мутировавших психах, но мне не терпелось узнать, могу ли я остаться здесь? И какова будет плата за это?



Парень принялся командовать – открой один глаз, закрой другой, оскалься, заведи руку за шею, брось тот камень как можно дальше и все тому подобное.
- Поздравляю, ты не заражена, - улыбнулся он. – Кроме всего, у тебя отличное зрение и твердый бросок. Что ты изучала в своей академии?
- Медицину.
- Нам нужны врачи в станцию оказания первой помощи. Этот дом твой, если согласна работать на благо города.
Города, отметила я про себя. Не сивиты.



- В основную часть поселения тебе лучше не соваться пока, прости – мы очень недоверчиво относимся к незнакомцам. Это позволительно в наших условиях, кроме того – там все занято. Но тебе, кажется, и здесь нравится? Не беспокойся, этот дом уже давно пустует – его прежний хозяин пропал без вести. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли еды и нашу газету. Тебе все-таки следует быть в курсе событий.
Закончив рассказывать о здешних порядках и устоях, в том числе и о той неприятной части, что поселение обложено данью мафии, он устало улыбнулся и сказал заветное:
- Добро пожаловать в Далвьир-Нур.



Меня удивило такое название, но парень быстро прояснил насчет такой странной приставки – «Нуром» мафия называет любое поселение, обложенное данью им. А Далвьир с какого-то из древних языков переводится как «возрождение». Иерархия их проста, во главе города стоит только мэрия и там пара мафиозных надзирателей. Все постепенно приводят в нормальную работу, в некоторых домах даже проведена сеть к компьютерам, правда, у каждого есть свое время, чтобы снизить нагрузки на сервера и меньше жрало электричество – у меня это было время с 12 утра до 12 вечера каждый вторник.
Пока я заканчивала расспросы о порядках, к моему дому подошел мужчина с огромным черным волком и оставил мне некий «подарок». Компьютер, предупредил паренек, еще раз напомнил мне мои часы пользования сетью и ушел.



Сейчас был понедельник, как мне сказали. Значит, компьютер мне был пока недоступен, и я уткнулась в газету. Колонок в ней было немного – умершие, новости снаружи, достижения города, советы по выживанию, объявления о наемах на работу и отзывы жителей на те или иные законопроекты правительства города. Последнее приятно удивило больше всего – Далвьир-Нур сразу представился мне доброжелательным поселением с честными властями и открытыми людьми. Странно и до боли радостно, что люди сумели так сплотиться ради выживания



Вскоре подоспели мои самые ближайшие соседи – о них меня тоже предупредили. Я точно запомнила, как звали тощего длинноносого блондина в сером плаще – Бен, девушка с хвостиками, кажется, представилась как Ким, а неприметную глуповатую блондинку я и вовсе забыла, как зовут. Все они были одеты в теплую зимнюю одежду, а я – нет. Чтобы не окоченеть, пришлось пригласить их почти сразу в дом.



Бен оказался довольно интересным собеседником – он тоже работал в станции оказания первой помощи и вкратце пояснил, насколько все еще плохи санитарные условия. Когда я пояснила ему, что я - новый городской хирург, он сильно удивился и не удержался от вопроса, куда такой юной девушке… Я пожала плечами и оставила свои мысли при себе, не желая нарываться на ссору.



Меня настолько клонило в сон, что я переоделась в ванной в дырявую ночнушку, и легла спать прямо при гостях. Вероятно, они сочли это знаком доверия – по крайней мере, не возмущались и не смотрели на меня косо. Наоборот, даже с неким уважением – хирург все-таки. На самом деле, официально я еще им не была – мой инструктор сказал мне «поймать» эту вакансию либо в газете, либо во вторник днем в сети, чтобы все шло по установленным порядкам.



Ночью меня ждал приятный сюрприз: кто-то из них троих (скорее всего, Бен) приволок мне нормальный холодильник, и даже положил туда еды. В основном это были замороженные котлеты, сосиски, пара ломтиков сыра, несколько пожухлых помидоров и черствый хлеб. Рядом значилась лакончиная записка: «экономить». Я пообещала себе, что не буду готовить чаще раза в день, раз это мой недельный запас.



Как назло, именно в тот момент мне захотелось есть. От мысли потерпеть хотя бы до завтра я сразу отказалась, вспомнив, что в последний раз завтракала вчера жареным дроздом.
Глядя на слабое мерцание трепыхающегося под порывами ветра огня под засаленным решетчатым противнем, я думала, что жарю хот-доги всего второй раз. И мне нужно забыть первый. Мне нужно забыть все, что было до той самой минуты, пока я не очнулась в холодной пустыне один на один с голодным койотом. Забыть все: Альмер, Тайное Общество... Я устала от ночных кошмаров. Лучше кошмары наяву, нежели в собственной постели.



Ради того, чтобы купить поддержаный шкаф с книгами, мне пришлось отодрать несколько досок с задней стены дома и продать их строителям неподалеку. У них как раз не хватало строительного материала, мне повезло – в иных условиях мои прогнившие деревяшки никому не были бы нужны вообще. Точнее, я была уверена, что в центре поселения ведутся активные строительные работы, но мне было запрещено туда являться, а значит, и продать бы там ничего я не смогла.



Для расслабления мне здорово помогают медитация и йога. Во-первых, хорошо для успокоения нервов, во-вторых, лучшая зарядка с утра. Не то, чтобы я была за здоровый образ жизни, но на работе мне придется иметь дело с достаточно тяжелыми инструментами, и я не хочу потерять форму и навыки обращения с ними. Помимо всего, есть другая, вполне более очевидная причина, по которой мне необходимо было заниматься спортом – собственная безопасность.



Я развиваю гибкость ради того, чтобы суметь уклониться в драке с мародером. Чтобы отскочить от бешеного волка, чтобы уметь вправить просевшую доску в полу своего дома, чтобы руки не разучились таскать десятилитровые фляги с водой и держать топор.



Во вторник, едва я услышала звон колокола из поселения, оповещающий о наступлении полудня, я бросилась за компьютер. К моему счастью, вакансия, нужная мне, оказалась даже первой среди предложенных. Я отправила запрос вместе с анкетой и номером своего диплома, не будучи даже уверенной в том, что базы данных уцелели, но вдруг?



Осени больше нет, но праздники люди захотели оставить хотя бы как надежду на то, что все еще вернется на свои места. Точнее, не так: все станет лучше. Вряд ли люди хотели возвращения к рабству, но это наше полуголодное существование было даже еще хуже… Судьба оставила нас на руинах, и мы намеревались не на восстановление прежнего из руин, а на строительство своего нового государства. Гораздо лучшего. Это всего лишь мечты, но однажды мы освободимся от дани и власти мафии и построим свой, справедливый и честный новый мир – мы верили в это, и это было главнее всего.



Первый рабочий день не прошел, а буквально пролетел, хотя на вводную часть коллеги отвели мне мало времени и велели поскорее приступить к операциям. Один из фармакологов, отнесшийся ко мне дружелюбнее всех, напросился в гости – мол, ну как там, почти на самой границе? Денис был талантливым врачом, из-за нехватки рабочих рук его нередко отправляли помогать в реанимации, но лучше всего из него вышел именно химик. Они временно работали вместе с нами, но чаще всего – в своем бункере. Это всех устраивало, поскольку мэр боялся распространения какого-нибудь очередного вируса из-за их опасных экспериментов. Хотя большую часть времени они занимались исследованием новых субстанций, появившихся, например, в составе воды. Первые дни после катастрофы, как мне рассказывали, неизвестная щелочь оказалась в составе радиационного дождя, и разъедала раны моментально. Неповрежденные участки кожи обходились легкими ожогами и волдырями, которые проходили сами, но после них кожа становилась очень твердой и крепкой – помимо всего, она переставала потеть. Судя по ощущениям, этот дождь успел пройтись по мне, а царапину на щеке так сильно разъело именно тем самым дождем. Она не заживала.



У Дениса оказался с собой почти целый и невредимый мяч для рэгби. Он предложил поиграть, и пояснил, что это улучшает форму гораздо лучше всяких йог, и настроение тоже.



В нашей импровизированной больнице царит ужасная антисанитария. Мы ничего не можем поделать с тем, что многие охотники умирают от заражения у нас на руках, и у нас нет никаких средств от мэрии для повышения уровня гигиены хотя бы внутри нашего центра. Спонсирование охотников и собирателей тоже потихоньку сводят к нулю – мы перебили почти всех волков и лисиц в округе, оборвали последние пустынные деревни. Было решено выделять больше денег на фермерство, но смысла в нем, когда земля тверда и так суха? Я читала старые книги по уборке, словно они могли мне помочь больше, чем ограниченное издание буклетов «законы чистоты», выданных всем работникам медцентра главврачом.



Чтобы избежать риска заражения инфекцией, нам всем приказали принимать ванны как можно чаще. У кого-то были хилые импровизированные баньки, кто-то пытался фильтровать воду, а кому-то, как и мне, приходилось обливаться ржавой водой из-под раковины много раз, чтобы вокруг не витали мухи, а в волосах не завелись вши или что-то еще хуже.
Лишь по пятницам вода поступала чистая.



На рабочем столе у Дениса я недавно обнаружила маленькую модель поезда, такую же новенькую и целую, как и его мяч для рэгби. Я не могла не заинтересоваться, и он объяснил все достаточно просто – дело в том, что ему повезло добраться до подвала одного богатого дома раньше мародеров, а там взрыв почти не коснулся ничего. Именно он снабдил многих горожан красивой чистой одеждой, и именно из этого дома у меня стоит раковина в доме.



Ловкость, ловкость. Умение не только уклоняться, отпрыгивать и лихо лягать ногой врага в больные места, но еще и быстро реагировать. Это крайне важно в работе с живыми людьми.



Денис сказал, что проблема, которая должна заботить нас ненамного меньше достижения уровня медицинского обслуживания хотя бы не ниже среднего – боевой дух. Нет, это относилось не только к воякам и охотникам, он сказал, что если мы позволим тоске одолеть нас, то безнадежность всегда будет рядом. Мы должны стараться развлекаться, смеяться и шутить – и тогда мы заставим людей верить в возможности. Я не была с ним полностью согласна, но в покер за компанию с остальными врачами и медсестрами поиграть не отказалась, чтобы не выделяться из коллектива.



Всего спустя неделю меня ждало повышение по должности. Я стала полноправной коллегой Дениса, вторым фармакологом. Возиться с лекарствами и тесно общаться с хмурыми химиками мне не очень нравилось, но выхода не было. Я помогала в реанимации так часто, как только могла, хотя там справлялись и без меня.



Холода пустыни обернулись наконец обильным снегопадом. Снегом невиданной, ослепляющей белизны занесло и все поселение, и пустые земли вдали. Химики сказали, что снег нормальный по составу и не угрожает здоровью жителей. Люди вручную принялись сгребать снег в плотные холщовые мешки и топить в котлах и импровизированных жаровнях - таким образом, запасы воды в резервуарах значительно пополнились, а значит, решилась сама по себе первая и самая важная проблема.

Денис продал мне со скидкой шахматный столик, продолжая свою идею о том, что главное – не дать людям упасть духом. Занять вечера иногда хотелось чем-то кроме постоянных гимнастических упражнений или чтений устаревших книг, полных советов общей практики для хирургов, так что я согласилась. «Ты хорошо работаешь, но тебе не хватает гибкости ума», - поняв, что может обидеть меня, он спешно добавил: «логики, я имею в виду. А шахматы здорово ее развивают, даже если в одиночку продумываешь партию.»



Порой за игрой Денис нес полнейшую чушь, но из нее можно было извлечь толику полезной информации – например, слухи об ужасных привидениях. Призраках умерших здесь людей, причем, по словам моего друга и коллеги, люди, погибшие во время катастрофы и первые дни после нее, фантомами не стали.
- Я бы тебе показал фотографию, но она у местных оккультистов. Правда, у нас не могущественные эзотерики в поселении, выжили лишь какие-то бездарные новички, да и те уже давно свихнулись…
На подобных сетованиях наши разговоры обычно заканчивались, уступая место молчанию и напряженной работе мозга над следующим ходом.
- Шах и мат!



Денису нелегко признавать победу, и он спешит вернуться домой. Махнув рукой, он даже не натягивает разодранную куртку, надеясь побыстрее добраться до дома и прямо в дверях путь ему преграждает упитанный волк с длинной лохматой шерстью. Его глаза – словно два светлячка в кромешной тьме… Где жило это животное, чтобы мутировать аж до фосфоресценции глаз? В любом случае, животное, к счастью, настроено было не враждебно.



Мои нервы на пределе. Постоянный недосып, недоедание, дефицит общения и бесконечный колючий мороз снаружи сделали свое дело – когда у меня еще и прорвало трубу в раковине, это было концом моей выдержки. Началась ужасная мигрень. Я бессильно сползла по шершавым доскам стен в натекшую лужу ржавой воды и долго сидела в одной позе, подтянув к себе ноги, обхватив голову обеими руками и потирая ноющие виски. Боль начала нарастать, я больше не могла это держать в себе и я тихо выла, полностью повалившись на пол, царапая свое лицо от бессильной ярости, и захлебывалась мутной желтовато-рыжей водой. Грязь, забившаяся между досок, вымывалась и налипала тяжелыми комьями мне на лицо, но я была не в силах даже пошевельнуться – лишь кричать. Кричать, как тогда… Мне казалось, что это никогда не прекратится. Словно кто-то рвался из моей головы наружу и прогрызал себе путь изнутри, но я знала, что это – то, что я заставила себя забыть. Если бы я сдалась хоть на миг в этой неравной борьбе, я знала, что океан боли захлестнет меня, разорвав свою непрочную плотину, как этот слабый поток воды сумел выбраться из медных оковов ржавой трубы и залить мое жилище.



Я пролежала так всю ночь. К утру мне полегчало, и я нашла в себе силы спуститься на улицу, и поговорить с еще одной близкой соседкой - она представилась как Кримхильда и много шутила по поводу того, что раньше было заведено встречать новых соседей с пирогом, а сейчас она может лишь подарить мне наполовину использованный баллончик с средством против насекомых.
- Очень важно не допустить их распространение на твоем участке, - низким грудным голосом вещала она. Он вкусно пах чем-то фруктовым и очень легким, и мне хотелось, чтобы она говорила еще и еще. – Во-первых, сбегут в основную часть поселения. Во-вторых, биологи сказали, что они ядовиты, и лишь один их укус вызовет галлюцинации невиданной мощи, а некоторые и вовсе не выживают.



На следующий день пришла ее сестра, Бруно, и показала мне, как надо с ними управляться. Я пристально наблюдала за ее работой, однако Бруно так дергалась и ежилась от моих взглядов, что я перевела взгляд на дорогу и задала первый пришедший в голову вопрос, чтобы разрядить атмосферу:
- Слушай, а почему дороги в таком хорошем состоянии? Неужели они не пострадали от взрыва?
- Альмер, - с неприязнью начала она, и у меня екнуло в сердце, - использовал для постройки на территории всего Циантьона дороги, в состав которых входила одна очень редкая и прочная горная порода. Похоже, она оказалась невероятно устойчивой даже в таких условиях… хотя смотри, щелочный дождь разъел немного по краям, - для пущей наглядности она пнула низкий бордюр. – А, ну и знаки, наверное, тоже были сделаны из сиптофита… эй, ты вообще смотришь, как надо травить тварей?



Бруно ушла. Я с удивлением обнаружила, что уже давно не играла в шахматы, хотя они уже давно стали моим естественным вечерним времяпровождением. Едва начав партию, я поняла, что вижу весь возможный ход игры, как наизусть. Я решила изменить привычной тактике и сперва пойти конем, но и здесь я поняла, что все действие разворачивается передо мной, как карта, еще до начала игры.
- Да я логичнее Шерлока Холмса, - мрачно констатировала я вслух. Нормальный человек бы на моем месте обрадовался, но я – нет. Шахматы были единственным, что занимало меня, а теперь?.. Собственное сравнение с великим сыщиком Второй Эры расстроило меня еще больше, вовсе не давая повода для гордости.



Словно в оцепенении, я задумчиво переставляла шахматы туда-сюда. Некоторые сбивала крепким щелбаном с доски – король уже застрял в полу, ферзь отскочил от стены и больно боднул меня по переносице. Я засыпала на ходу, но голод был еще сильнее – кое-как пожарив неровно сложенные бургеры я откусила кусочек и вырубилась на холодных досках. Под моей спиной находилась огромная заледенелая щель, и она растаяла под теплом моего тела, оставив ночнушку грязной, а мою поясницу – простуженной.



Просыпалась я за эту ночь два раза – первый, когда обнаружила резкую боль при малейшем движении тазом, второй – когда меня привлекли шаги снаружи. Превозмогая стреляющую боль, я кое-как поднялась, чтобы осмотреться, и застыла: в мой дом вломился мужчина в полосатой облегающей блузке и плотных черных джинсах. Все его лицо было закрыто, за исключением нижней части. Не надо было быть тем же чертовым Шерлоком, чтобы понять, кем был этот мой гость.



Я вскочила и пошатнулась, забыв о спине и готовая задушить мародера.
- Эй! – гневно воскликнула я, набрасываясь на него, но вор легко стряхнул меня с плеча и открыл свой мешок. Из него повалил густой, похожий на кисель, розовато-красный ядовитый пар. Чувствуя, как кружится голова и слезятся глаза, я вслепую бросилась к стене и по ней переползла в ванную. Дым пребольно кусал глаза и раздражал ноздри своим невыносимо терпким запахом. По лицу текли слезы, и я не могла понять – были ли они вызваны дымом или же я и в самом деле была так напугана.
- Умоляю, - униженно хрипела я, закрываясь руками и забиваясь под раковину, - не трогайте меня, берите, что хотите, пожалуйста, не убивайте меня, не убивайте, не убивайте…



Я повторяла «не убивайте меня» и захлебывалась слезами, словно заевшая песня на испорченном радио, пока я совсем не перестала понимать смысл сказанного. Впервые я чувствовала себя настолько униженной, настолько слабой и беззащитной… Мне захотелось умереть. Я не заслуживала жизни ни после того, как сейчас на коленях молила вора, ни после того, что я сделала с этим миром… Все эти люди не погибли бы, если бы не я. Грабитель завязал мешок обратно и больно ударил наотмашь по лицу, ругнувшись на меня. Я тихо заскулила, стирая кровь с разбитой губы и молча наблюдала за тем, как он выносит из моего дома шахматный стол, стул, книжный шкаф…



Он ушел, не оставив за собой ничего, кроме пустых углов и электрического запаха его яда из мешка. Я выкарабкалась из своего укрытия, еле переставляя ватные ноги и сжала кулаки так крепко, что нестриженные ногти впились в ладонь до крови. Я стояла, зажмурившись и вгоняя ногти глубже и глубже, словно укрощая саму себя.



Я оказалась неплохим дрессировщиком самой себя. Не думая ни о чем, опустошенная, добрела до постели и зарылась в вонючее одеяло, как в кокон.
«Пожалуйста, скажи, что мы в безопасности», твердил Сиан в моих снах и я нередко вздрагивала и просыпалась. "В безопасности, целы и невредимы..."



Утром… я не знаю, сколько было градусов утром. Проснулась я еще до рассвета, порыться в мусорке в поисках выброшенной еды, но все было разорено койотами и лисицами, а мне достался лишь холод и голод. Кажется, это был экстремальный мороз даже для всех привыкших к подобным температурам нас, горстки выживших – в течение дня никто не проходил мимо моего дома даже на работу: наверное, в поселении было объявлено всем оставаться в своих домах и не выходить на улицу. А я живу вне основного поселения, и не заслуживаю оповещения, невесело усмехалась я своим мыслям и разглядывала посиневшие от холода белые руки.



Спустя несколько дней все наладилось хотя бы с погодой, и я продолжила работать в нормальном режиме. Ко мне домой нередко стали приходить пациенты, и одним таким был Аскольд Приам. Я прописала его спине массаж, но он все равно нашел повод пожаловаться на то, что единственная массажистка поселения его совсем не устраивает – это парень-гей, безо всякого образования, да еще и прилипчивый. Вот Аскольд и завел с порога – я, мол, без намека на все такое, можешь мне массаж сделать? Ты же врач дипломированный? Я тебе заплачу.
Нельзя сказать, что я испытывала острую нужду в деньгах на тот момент, но сообразив, что пара лишних купюр никогда не помешают, я согласилась.



- Ладно, поворачивайся. Рубашку можешь не снимать.
Аскольд охотно подставил мне свою идеально ровную спину. Я не совсем понимала, что у него там может болеть с такой великолепной осанкой, но самый простой массаж сделала. К моей радости, Аскольд не затыкался ни на минуту и все время о чем-то говорил или рассказывал, а голос его пах очень приятно и странно.



- А ты одна? Живешь здесь? – неожиданно спросил Аскольд.
Я невнятно пробурчала ему что-то в ответ. Меня смутил подобный вопрос.
- Слушай, уже поздно,- мне не хочется силой подталкивать его к выходу и я делаю это намеками. Которые Аскольду распознавать то ли не дано, то ли он уперт, как баран по натуре. Я хватаю его за предплечья и все еще стараюсь быть вежливой.
- Пока, жду тебя на станции, если опять что-нибудь случится со спи…
Вконец обнаглевший парень хватает меня за талию, притягивает к себе и целует. Его рот еще слаще, чем его голос, и это останавливает меня от того, чтобы оттолкнуть его, как я тогда поступила с Сианом – я забываю обо всем. Забываю о том, что это – мой пациент, что даже не помню его фамилию, что мы знакомы всего несколько дней.



На самом деле, спустя много времени, я думаю, это не было ошибкой – что наши отношения начались так быстро. Мы не жили в нашем привычном комфортном мире, это было ежедневное выживание, и у нас опять не было времени на долгие приглядывания друг к другу и ухаживания. Теперь мы всего лишь искали тех, с кем можно создать союз и выгодный, и приятный обоим сторонам… Романтичное безрассудство и непостоянство были невозможны в таких условиях. Даже подростки не были заняты любовными метаниями – словно и им пришлось повзрослеть даже в этом плане
Дойдя с Аскольдом до дверей, я еще долго стояла на террасе и провожала его взглядом. Постепенно небольшая фигура совсем затерялась в снегах вдали на дороге, и я вернулась к себе, думая, что он обязательно вернется.



Поутру я встретила пингвина. Похоже, он был единственным живым существом, не подвергшимся мутации, а может, его мозг все-таки увеличился - он мне показался намного сообразительнее тех пингвинов, что я встречала давно в детстве. Он умно блестел черными глазками, важно кряхтел и подставлял свою голову под мою руку, ластясь к ней.



День уплаты дани мафии. И у меня наконец-то сохранилась квитанция, небрежно выписанная мальчишкой-почтальоном.



Дни шли и шли, сменяя друг друга мучительно медленно, а я сходила с ума от того, что Аскольд не возвращался. Жив ли он? Скорее всего, да. Возможно, я была слишком наивна – к чему ему девушка, живущая не в поселении в ободранной хижине, возле которой вечно кружится рой волков и лис? Тем более, совсем не такая, какой идеальную женщину видят многие мужчины. Не домохозяйка, не кокетливая красотка, но огрубевшая от одиночества и тяжести воспоминаний дикарка, дома у которой нет даже скудного приданого вроде ободранной козы. А ведь каждая скотина сейчас на счету там. Почувствовав, что меня занесло уже далеко не в то русло, я сполоснула лицо прохладной водой, вернулась в комнату и открыла рот от изумления.



- Ты кто? – прошипела я, принимая боевую стойку. Меня охватывала красочная гамма чувств от страха и до нервной смешливости: я еще никогда не видела мародеров в костюме зайца. Зайца. Костюме зайца… Электрошоковый кролик! Я была так поражена, что не заметила, как это вырвалось у меня. Заяц тупо смотрел на меня, качая потертыми ушами, а затем отвернулся, прижал лапки к морде и принялся имитировать плач.
Мой плач!



Один глаз у зайца был вырван. Говорил он моим голосом, а костюм его не имел ни застежек, и ничего – я опасливо пощупала его за лапку. Синтепон внутри, никаких намеков на кость или что-то твердое внутри. Вывод сам собой напрашивается только один, и, похоже, он верен.
- Здравствуй, - нервно выдохнула я.
Я долго не знала, что делать с той собой, которая стояла напротив меня и тупо смотрела в стену. Я сошла с ума, я точно не сплю. Возможно, меня укусил один из тех тараканов и у меня глюки перед смертью.



Заяц обнял (обняла?) меня. Он был очень теплый, но меня инстинктивно настораживало отсутствие пульса, сердцебиения и дыхания. Я понятия не имела, почему мое подсознание создало именно кролика, но зато мне пришел в голову один ответ на другой вопрос: Макс. Его зовут Макс, что-то подсказало мне.
- Привет, Макс.



Макс отпускает меня и радостно скачет по комнате, собрав лапки вместе и потрясая отрывающимся хвостиком. Я не уверена, жалко на него смотреть, или смешно… Неужели я внутри выгляжу именно так? Как этот искалеченный кролик, подвергшийся немыслимых вольт разрядов тока? Символ, я даже не знала, как точно выразиться – рабства? Зомбирования? Игрушка в объятиях тех кошмарных установок? Неужели я – это безвольное больное жалкое существо? Даже не существо – всего лишь кусок плюша и синтепона внутри.
Кролик взмыл вверх, просочился через крышу, и улетел.



Что это, черт возьми, было, хотелось спросить мне свое отражение в запотевшем грязном зеркале. Отражение хмурилось и сохраняло суровый вид. Спасибо, что хотя бы оно мне не ответило.



Тем же днем меня ждало нечто удивительное: меня решили повысить до главврача. Денис надо мной подшутил, сказал, что я подлизывалась к начальству, но после поздравил от души вместе с остальными коллегами.
Но все было по-прежнему так странно… Что же со мной было не так? Отчего я схожу с ума? У меня были соображения на этот счет, но я слишком боялась их озвучить даже самой себе.

Работа отнимала по-прежнему много сил, но я была ей рада и едва ли не ночевала там: настолько мне не хотелось возвращаться в пустой дом. И я не знала, была ли причина в том, что там было пусто, зловеще тихо и полутемно, или же в том, что там я встретила свое альтер-эго. Которое пришло ко мне в виде кролика одной из тех старых зомбирующих передач, направленных на то, чтобы лишить зрителя свободы мысли и подчинить своим уставам… что это все значило? Что хотело подсознание мне этим сказать? Вопросы не оставляли меня, и отмахнуться от них было тоже невозможно.

Спешу сообщить важную новость: когда я едва взошла на пост главного врача (официально теперь уже местной больницы, а не станции оказания первой помощи, как раньше), как мэр уже успел возложить на меня, «перспективного молодого врача», свои надежды: он рискнул увеличить нам бюджет и теперь у нас в больнице есть дополнительные инструменты помимо самых необходимых, а в палатах царит чистота. Впрочем, не только в палатах: на наше невиданное счастье, заменили большую часть труб в водопроводной системе, и теперь в доме у каждого жителя мог быть душ с горячей чистой водой. За это отдельное спасибо водоочистной системе Дениса: я всегда знала, что мой друг не только гениальный фармаколог, но и изобретатель. Чистая вода, лекарства, воспрянувшие духом жители поселения… мне казалось, мы сделали почти невозможное. Больше никакой безнадежности, никогда! Мы заложили первый кирпичик на пути к нормальной жизни и не собираемся останавливаться, никогда.



Я договорилась о небольшом ремонте в своем домике в честь этих событий. Существенно ничего не изменилось – достраивать было дорого, да и я не хотела, чтобы угнетающей пустоты в и без того мрачной хижине было еще больше.



Мое настроение заметно улучшилось на определенное время, но, на самом деле, я не забывала о том происшествии с кроликом и Аскольде. Который, кстати говоря, пришел к моему дому на следующий же день после повышения до главного врача. Он радостно открыл рот, явно собираясь меня поздравить, но я перебила его:
- И что тебя сюда занесло?
Аскольд опешил. Помолчав некоторое время, он опустил взгляд на заснеженную землю и принялся объясняться, запинаясь и виновато заглядывая мне в глаза: он работал плотником, а после небольшого пожара в поселении он был вынужден работать над восстановлением домов несколько ночей подряд, а после его отправляли на постройку дамбы где-то далеко отсюда.



Я не знала, что ему сказать. Обманывает ли он меня или нет? Аскольд продолжал свой рассказ, но я слушала его уже краем уха, всматриваясь в его лицо и погружаясь в свои размышления. Действительно, ходили слухи, что недавно был пожар в центре поселения. Неужели он и правда плотник? Наверняка он должен быть необычайно силен для такой работы. К сожалению, его руки я в тот раз рассмотреть не успела – а сейчас через куртку я и подавно ничего не увижу…
Кроме того, была одна вещь, в которой мне стыдно было признаться даже самой себе: скоро мне было тридцать. Аскольду – двадцать пять на вид, может, даже меньше. И мне грозила жизнь в одиночестве, которая меня уже убивала сейчас, а Аскольд действительно любит меня – помимо всего, он выглядит надежным и добросовестным человеком. Почему бы не ответить ему взаимностью? Возможно, лицом Аскольд по общепринятым меркам был не очень-то красив, даже зауряден, но мне нравилась простота и строгая симметрия его чистого доброжелательного лица. А еще у него были добрые карие глаза, и он обладал «щенячьим» взглядом, который покорял и дарил Аскольду впечатление наивного очаровательного человека.



Я дослушиваю его разговор уже по-нормальному, полностью вникая в его речь. Я люблю тебя, говорил Аскольд, неловко хватая меня за руки, я готов быть с тобой вечно… Это были именно те самые слова, что хотела бы услышать каждая девушка. Но я не была уверена, хотела ли я услышать это – точнее, нужно ли оно было мне? Я никогда не испытывала нужды в любви, не испытывала и тогда, позволяю Аскольду себя обнимать и гладить по волосам, но я знала: моей нуждой скорее было избавление от одиночества. Даже если бы Аскольд был моим лучшим другом, сестрой, или преданной собакой, моя нужда, потребность была бы удовлетворена.
- Оставайся со мной. Навсегда, - прибавляю я, даже если не придаю особого значения этому слову.



Приятно было снова чувствовать чужое прикосновение к своей коже, слышать быстрое дыхание, и ощущать себя с кем-то. Мы лежали на кровати, Аскольд меня нежно обнимал, и я думала лишь об одном: этот дом словно стал светлее с того момента, когда он час назад перенес сюда все свои скудные пожитки. Уютнее.



Аскольд сказал, что больше не может работать плотником, раз живет здесь со мной. Я хотел бы попробовать себя в кулинарии, признавался он, и вскоре нашел работу в этой области.



Все происходило очень быстро: неделю назад он меня впервые поцеловал, позавчера он вернулся, вчера переехал ко мне, а сегодня… А сегодня он уже сделал мне предложение. Коробочка, сплетенная им самим. Кольцо, добытое в чьих-то руинах: относительно дорогое, похоже, но и не очень броское – то, что надо.



Кольцо буквально ослепило меня своим блеском: камень невероятно красиво играл на свету, пуская маленьких солнечных зайчиков по взволнованному лицу Аскольда. Я видела, как он волнуется, как он вцепился длинными пальцами в край стола с такой силой, что даже костяшки побелели – но я улыбалась, ловя его перепуганный взгляд: зря.



Он зря волновался. Я просто не могла сказать «нет».



Прочнее всех возможных штампов нас скрепил поцелуй.
Честнее всех документов и справок – обещание. Обещание всегда быть вместе.



Дни показали, что судомойка из Аскольда все же не очень хорошая. Но он сказал, что будет просить повышения – и так увлекся работой и изучением книг с рецептами, что нередко засыпал лицом в тарелку.



Однажды утром к горлу подкатил ком, и у меня было меньше минуты, чтобы добежать до ванной. Меня обильно стошнило. Я не собиралась лгать себе, и с радостью предположила, что я могу быть беременна – однако тестов на беременность или идти на обследование в своей больнице я не хотела. Я слишком боялась сглазить свою надежду.



Я действительно была беременна. Я не сомневалась, что Аскольд меня поддержит и поможет в воспитании ребенка – судя по размерам живота, кому-то внутри было хорошо в таком количестве внутриматочной жидкости. Либо у меня была двойня, что уже немного озадачило: сможем ли мы прокормить двоих детей? Аскольд, разумеется, ответил, что будет стараться изо всех сил, и это меня немного успокоило.



Мое закаменевшее сердце умиляло отношение Аскольда к нашему будущему ребенку. Он не оставлял меня одну практически не на минуту, и даже во сне клал руку мне на животик. Он постоянно убеждал меня в том, что никогда нас не бросит и сделает все, чтобы защитить нашего сына или дочь любой ценой, хоть я и в этом не нуждалась – я верила этому смешному ответственному человеку с преданным взглядом больше, чем кому бы то ни было.



Но самым большим счастьем с тех пор, как мы стали не жить - выживать вместе, как я поняла, была возможность прижаться к кому-то в широкой холодной постели, услышав сквозь дремоту жуткий вой койотов снаружи или звук визгливой сирены. Проснуться после дурного сна, в которых меня никогда не оставлял Сиан, открыть глаза и понять, что я не одна.



Животик рос и рос, я была вынуждена уйти в декрет, но получив мрачные известия от Дениса, что персонал больницы без меня работает из-под палки, я пообещала, что вернусь вскоре после родов. Если бы мы жили в прежнем мире, мне полагалось бы два года декрета – но здесь людям требовалась серьезная помощь. Я не могла оставить все на произвол судьбы на столь долгое время.



Аскольд стал продавцом в крохотной забегаловке в поселении. Он говорил, что ничуть не жалеет о том, что оставил ради меня прежнюю работу плотника и отводил глаза, и я понимала, что он лжет ради того, чтобы не расстраивать меня и лишить возможного чувства вины. Я чувствовала легкий укол совести – у нас пять лет разницы. Я вышла за него, если быть честной, из-за страха одиночества – а он действительно любил меня. Я уже чувствовала себя виноватой за то, что сломала ему жизнь, что не могла ответить ему точно такой же трепетной и нежной любовью – я могла лишь заботиться о нем или принимать его заботу. Я была с ним дружелюбна, приветлива, но никогда не игрива, нежна или страстна.



Аскольд закрыл за собой дверь поплотнее, широко улыбнулся, готовясь поприветствовать меня, и отпрянул к стене. Его челюсть упала, а я взглянула на свою ночнушку и остолбенела: по ней расплывалось большое пятно.
Отошли воды, успела сообразить я и тут же схватилась за живот, сгибаясь пополам от жуткой боли. Мне казалось, что все мои внутренние органы сейчас раздавит, и меня охватил страх: нет, я знала, что чувствуют при родах, но что, если ребенок не избежал радиоактивного заражения в моей крови? Что, если у нас будет урод? Треногий мутант, которого легко спутают с чудовищем и пристрелят, только высунь он нос из дома?



Я орала не столько от боли внизу живота, сколько от страха и ужаса. Мне показалось, что внутри меня – не мой ребенок, что-то инородное, чудовищное, неправильное, больное… Со светящимися глазами. Без рук. С двумя головами. Плод мой и радиоактивного заражения.
Животные инстинкты брали свое: от страха я тужилась еще сильнее и сильнее, срывала голос до крови горлом и желала лишь одного: никогда, никогда не видеть этот выродок внутри меня. К горлу подступила тошнота, и мне казалось, что вместе с кровью и несвежим обедом я выблюю крохотную ручку или ножку. Убери это из меня, вытащи его, орала я, содрогаясь от разрывающей мое тело на части боли; Аскольд встревоженно смотрел на меня, утешал, безуспешно искал в холодильнике обезболивающее – но я никогда не хранила дома лекарства.
Я потеряла счет времени, мне показалось, что эта дрянь выходила из меня целую вечность. А потом еще и следующая. Аскольд укутал детей в лоскуты шубы вместо пеленок и протянул мне. Я жмурилась и отказывалась смотреть на то, что породила сама. Я чувствовала себя совершенно опустошенной и уставшей, когда раздался робкий писк.
Открыв глаза, я расплакалась от счастья: первенец был в порядке. Это был самый прекрасный на свете малыш с моими голубыми глазами и очаровательной улыбкой. Он смеялся, и я смеялась вместе с ним. Отблеск света где-то снаружи промелькнул на его глазах, и я заплакала: настолько красивым и моим он был в тот момент.



Оба ребенка оказались мальчиками: я предложила поступить Аскольду по-честному и дать назвать мне одного ребенка, а другого – ему. И если я была непреклонна с именем второго ребенка, то о первом меня осторожно спросил Аскольд, а я лишь согласилась.
Яков, красавец Яков, мой первенец – Аскольд сказал, что хочет назвать его так в честь своего погибшего на дамбах товарища. Я не возражала, хоть это имя и было одним из самых красивых и известных в Альмере. Но второго ребенка, уперлась я, будут звать Шин.
Шин, именно Шин – измененное Сиан. Мой единственный дорогой друг, которого я так нелепо потеряла… прости меня за все. Возможно, твоя светлая душа теперь будет жить в моем сыне, не менее любимом, чем первенец Яков.
Прости.

Впервые за столько времени мне показалось, что хижина слишком мала. Она действительно оказалась не такой уж и просторной, когда теперь здесь жили четыре человека – двое взрослых и двое грудных младенцев. Я не рассчитывала на легкую жизнь после рождения Якова и Шина, но это, кажется, было свыше моих сил: двое маленьких детей, постоянно пачкающих пеленки, желающих есть, спать и чертовски много внимания. Голова шла кругом, и я не уставала благодарить небеса за то, что у меня был Аскольд.



Детей оставлять было не на кого, я обещала вернуться на работу. Аскольд не мог оставить свою, соседок в округе, согласных поработать няньками, тоже не было. И в один вечер Аскольд решил рассказать мне о своем предложении: мне необходим еще один декрет ради того, чтобы быть пока с малышами. В присутствии Аскольда ко мне всегда возвращалась решимость, и мы завели еще одного ребенка – я втайне надеялась, что девочку.



Ровно половина пространства уходила на установки для малышей: пеленальный столик, подаренный коллегами, две кроватки неплохого состояния, которые Аскольд со скидкой пробил у своих бывших товарищей-плотников. Иногда, проходя мимо зеркала, я обнаруживала, насколько уродливым и одутловатым, как мне казалось, стало мое лицо, но Аскольд всегда говорил мне только комплименты и называл самой красивой женщиной на свете – даже когда мы с задержавшейся поставкой продуктов были вынуждены голодать около трех суток. Слава богам, это было еще до детей, но я никогда не забуду свой вид в те дни – ввалившиеся щеки, выпирающие скулы, фиолетовые синяки под глазами, как окраска шерсти у глаза пятнышком у бродячих кошек.



Мальчики росли, и волей-неволей мне отчего-то больше полюбился Яков: он меньше кричал, внимательно смотрел на окружающий мир и всегда был очень серьезен. Иногда мне думалось, что он намного больше похож на Сиана, чем названный в честь него Шин. Шин редко замолкал, хватал ручонками прутья и гремел подвижной его стороной, будя нас всех.



Яков, как я и ожидала, был больше на меня, вот только губы оказались отцовы. А вот кудрявая фактура ему досталась неведомо от кого – и у меня, и у Аскольда были прямые волосы. Аскольд рос сиротой до катастрофы, не знал своих родителей совсем и его самые крохотные подозрения и вовсе рассеялись: вполне могло случиться, что у Якова это от неизвестной бабушки или дедушки.



А Шин, повзрослев, стал совсем как Аскольд в его детские годы. Он становился все более и более крикливым и шумным, находил новые вещи, которыми можно было создать шум – рукоятка от кухонного ножа, какие-то старые банки и заледеневшие палки на улице.



В связи со всем этим пришлось звать друзей Аскольда и перестраивать почти полностью всю хижину. Первый этаж мы поделили на три комнаты.



Второй был полупуст и на нем находилась только наша спальня, да компьютер, которым уже не пользовались даже по заветным вторникам.



Официально, по нашему договору, детьми должна была заниматься это время была я, но на деле получилось как-то так, что ходить, говорить и пользоваться горшком детей научил именно Аскольд в свободное от работы время. Однажды, когда поставки еды тоже задерживались, он отправился на охоту в крайние пустыни, и вернулся с лисицей, но я этого не оценила. Здешние лисицы едва ли не в два раза больше человека и у Аскольда был хороший шанс стать их ужином – помимо всего, существовал отдельный официально зарегистрированный отряд охотников и они легко могли напасть на него и отобрать добычу. Что мог бы сделать мой муж с ножом в руке против лука и стрел, автоматов и бластеров одновременно? Я не могла понять и принять его подобный риск и с тех пор между нами был еще один договор: никакой охоты.
Не знаю, почему я вспомнила это, наблюдая за тем, как Яков восторженно пищит «папочка, получилось!». Начались схватки.



Рожала своего третьего ребенка я в невероятных муках: он оказался довольно-таки крупным, крупнее моих сыновей, и едва не сломал мне лобковые кости, а затем еще и пуповина никак не хотела перерезаться. Это оказалась девочка, как я и хотела: у нее снова были мои глаза и аристократическая бледная кожа.
Аскольд сказал, что хочет назвать малышку Лиззи, но я категорически возразила. Слишком неблагозвучно, слишком приторно, словно сладкая вата или разноцветный леденец. Я свято верила в то, что характер зависит от имени (это было одним из основных поверий Альмера), и я сказала, что девочку не могут звать иначе, как Урсула. Как мою бабку. Как сильную медведицу из преданий моей родины.



Собственно, за что я особенно недолюбливала Шина – он словно специально старался все испортить. Засунуть сосиски в полку с книгами, расплескать воду в унитазе, отколупать кусочек плитки, будто мне назло, демонстрируя, что как бы я не старалась навести здесь порядок, он непременно будет здесь, чтоб все испортить. Не раз я его легонько шлепала от злости, стараясь рассчитывать силу, но этот озорной огонек в его глазах не угасал даже тогда, когда он просил требуемого прощения.



Яков был совершенно другим ребенком. Спокойным, серьезным, немного снисходительным и высокомерным, он вел себя, словно настоящий столичный аристократ – с выбором имени ему Аскольд не ошибся, а я прогадала с Шином и страшно злилась на себя и него за это. Почему он просто не мог быть таким, каким я хотела, чтобы он был? Такой же похожий на маму вежливый малыш, как Яков. Прости меня, Сиан, это оказался совсем не ты…



Я еще не могла определить, как отношусь к Урсуле: я замечаю, что она во многом напоминает меня, когда смеется. Смех у моей малышки и вправду был очаровательный, словно перезвон серебряных колокольчиков, и я верила, что она сохранит его до конца своей жизни. Такие, как маленькая Урсула, умирают, смеясь…



Аскольд, вынужденный возиться с детьми вместо меня, был вынужден прогулять работу, и не раз. Начальство было единодушно в своем решении уволить его. Я знала, что по здешним законам нельзя прогуливать даже одного рабочего дня, иначе, как выражался мэр, в нашем муравейнике начнется беспорядок и лентяйство. Он помнил мои заслуги, но даже брак со мной не сыграл никакой роли в том, что Аскольда уволили.



Я не думала, что ему нужны утешения; он не хотел выглядеть слабым передо мной. И все же, пару раз укладывая Урсулу спать, я замечала, как он украдкой вытирает слезы – просто соринка в глазу, отмахивался он. Но благодаря моим стараниям соринки в нашем доме теперь было не найти. Разве что Шин опять мстит мне и вытряхивает книги.



Когда настало время Урсулы повзрослеть, я была в изумлении. Чудеса генетики и альмерской краски! Похоже, теперь фиолетовый принимался организмом за мой естественный цвет… Боже, что за ужасное наследство я оставила своей единственной дочери? Неужели ей тоже придется пройти через все унижения из-за своей нестандартности? И, что еще хуже, неужели через это придется пройти и моим внукам?..



Аскольд сказал, что устроится в архив здешнего суда. Точнее, его жалкого подобия: какое правосудие в обложенном данью поселении, кроме головорезов мафии? Людей не казнят направо и налево лишь потому, что мертвые не платят дань. Но калечат изрядно: в больнице подобных пациентов немало. Я просила Аскольда не устраиваться туда, но он был вдохновлен идеей того, что сможет все там исправить, и… и мне просто нечего было возразить. Вдруг у него и правда получится навести порядок в правосудии? Это было бы невероятно.



Заметив, что в ход опять пошла моя практичность, я устыдилась и вернулась к детям. Мне предстояло научить Урсулу разговаривать, и девочка говорила неохотно целые слова: бутылочка у нее превращалась в «бутычку», папа в «апап», костер – в «катер». Ей ни к чему было бы знать значение последнего слова, если бы мы не прививали нашим детям с ранних лет навыки выживания. Еще не научившись говорить, малышка уже наверняка знала из наших между собой разговоров, где у койотов самое чувствительное место и как вязать узлы. Мои бедные дети: едва ли они родились, мы уже были вынуждены уберегать их от смерти!



Яков вышел действительно очень похожим на меня внешне хитрым и проворным мальчуганом. Он раньше и лучше своего брата и сестры усвоил, как заманивать белок в силки и как карабкаться по деревьям. Ему предстояло пойти в первый класс местной школы, если крохотный подвальчик в поселении вообще можно было называть школой: их учили читать, писать, иногда приходили приглашенные люди разных профессий и показывали им навыки, необходимые в их работе и дети выбирали, что им больше по душе - эдакая ранняя профориентация. К сожалению, выживанию их учили по минимуму, а уж первой помощи – тем более.



Шин вырос непослушным ребенком, всегда лохматым и с моими огромными глазами. Как я ни старалась отрезать его волосы до приличной длины, он вырывался и убегал. Я злилась, в ярости бросалась за ним, ловила и насильно резала толстый черный волос, но Шин молча отбивался, и однажды дело дошло до того, что я порезала ему ухо. Он не заплакал, но то ли зарычал, то ли вскрикнул, и бросился бежать, оттолкнув меня. С тех пор я относилась к нему еще холоднее, равно как и он ко мне. Однажды я наткнулась на его записки в одной из книг: он писал косым неразборчивым почерком, что день рождения прошел ужасно, и он чувствует себя сироткой. У меня застрял противный ком в горле. Я вернула книгу на место и сделала вид, что не видела этих его признаний.



Наблюдая за мальчиками издалека, я отметила про себя, что Шин всегда выступал активным игроком в их забавах – если они играли в полицейских и мятежников (каждый раз, когда я наблюдала эту игру, мне становилось резко неприятно и я приходила в бешенство), то Шин всегда выступал мятежником и пытался «застрелить» Якова. У ребенка явные проявления агрессии с самого детства, и я ничего не могла поделать с тем, что Шин рос совсем не Сианом.



«Надо было переименовать идиота», - в бессильной злобе думала я. Но было уже поздно и глупо. Спасибо, небо, что я решила назвать его Шин, а не Сиан – что мое разочарование оказалось не один в один.



Второй этаж пришлось обставить несколько по-другому.



А на первом почти ничего не изменилось.



Мне казалось, что Сиа Шин нарочито попросил себе самую яркую и броскую зимнюю одежду на Возрастной Раздаче – ярко-рыжее пальто с динозаврами и малиновые сапожки. Было ли это вообще мужским зимним костюмом?
Возрастная Раздача – снабжение жителей поселения и его окрестностей на складе ограниченным набором одежды: сезонная, нижнее белье, повседневная, спортивная, пижама, купальная. Проходила она не каждый год, как можно было подумать, а лишь в определенные годы жизни жителя Далвьир-Нура: согласно закону о Возрастной Раздаче, комплекты одежды выдавались гражданину в: три года, семь лет, тринадцать, восемнадцать, пятьдесят. Одежду, из которой вырастали, можно было разрезать и перешивать в костюм по соответствующим параметрам тела, кроме того, это была полностью бесплатная и случайная раздача. За деньги можно было купить какие угодно наряды приличнее у местных швей, но поселение погрязло в долгах, и нередко можно было видеть людей в маленькой им одежде, или же, наоборот, слишком просторной.



На работе у Аскольда кое-что произошло. К счастью, он принял верное решение.



Старость всегда подкрадывается незаметно. В условиях жизни, далеких от комфортных, она наступает особенно рано: мне было всего лишь около сорока, когда пришла наконец пора времени выбелить мои волосы и оставить на моей коже морщины. До Раздачи мне было ждать достаточно, и Аскольд заплатил, чтобы мне отдали комплект одежды раньше. Мне досталось платье из реквизита сгоревшего театра: к моему удивлению, оно было почти единственным чистым костюмом без заплат и открытых дыр. Декольте и фасон не соответствовали моему уже почтенному возрасту, корсет не позволял согнуться. Я не пыталась молодиться и держать осанку, но была вынуждена из-за него.



Больше всего я боялась, что Аскольду, как раз вступившим в период, который когда-то называли «полным расцветом сил», не нужна будет уродливая старуха со шрамом в пол-лица, но он сказал, что словно ничего и не изменилось. «Ты так же прекрасна, как и в первый день», - пояснил он и я почувствовала, как подступают слезы. И тогда я впервые честно сказала ему:
- Я люблю тебя.



Нежность мгновения, когда я наконец почувствовала в полной мере то, о чем сложено так много стихотворений, поэм, поставлено столько пьес, спето столько прекрасных баллад и все так говорят, было прервано шумом машины снаружи. Я замерла, думая о том, кто бы это мог быть, и мне стало нехорошо. Я позвала Якова, но ответом мне было молчание. Я повторила зов. Урсула тоже молчала. На всякий случай я решила позвать и Шина, но тишину не нарушало ничего, кроме стука каблуков по деревянным ступеням.



Я вырвалась из объятий Аскольда и бросилась вниз навстречу своим худшим опасениям: это была девушка из отряда так называемых «социальных работников». Если родители недостаточно следили за своими детьми или их находили одних на улице, у этой очередной мафиозной организации было право забрать их. Они называли это переводом в «Дом Заботы», который был совсем не приютом или детским домом. Из детей там растили все равно что свиней на убой – их учили на пограничников или армейцев, и около половины из них погибало только во время тренировок. По достижению шестнадцати лет выжившие уже были полноправными служащими на границах поселения, где еще четверть из них разрывали дикие звери. Еще четверть пропадали без вести. Самым страшным для любого родителя был именно приход социального работника.
Не помня себя, я бросилась на работницу и, срываясь на крик, убеждала ее, что мои дети в безопасности, всучивала последние деньги, молила, напоминала о том, что я главный врач и у меня заслуги перед городом. В конце она сдалась и сказала, что дает мне еще один шанс.



После этого происшествия я не выпускала детей из дома кроме как в школу на специальном автобусе, отдавала свой последний кусок, снова обрекая себя на голод – все, что угодно, чтобы они были в порядке и их не посмели забрать. Я запрещала им даже бродить вокруг нашего участка – мне казалось, что социальная работница может появиться из ниоткуда прямо сейчас... Я стала нежнее к детям, и даже к Шину. Я понимала, что он не заслуживает моей ненависти и это лишь моя глупость – назвать ребенка в честь погибшего друга и ждать от него определенного поведения и характера. Я зря пыталась предречь ему судьбу именем, наше старое поверье оказалось лишь глупостью. Пустышкой.



Запертые внутри дома, мальчишки, завершив домашнюю работу, не знали, чем заняться и хулиганили вместе. Точнее, пакости творил опять исключительно Шин, завлекая Якова в свои глупые игры, но я уже не могла срывать свою злость в полной мере, как ранее и боялась того дня, когда Шин закроет за собой входную дверь навсегда. И попадет в мир страданий, унижений, в мир, где из него будут расти очередное пушечное мясо.



Когда в первый класс пошла и Урсула, мороки и волнений стало еще больше. Они с Шином легко спелись, что я не очень одобряла. Но что-то мне подсказывало, что одиночество Шина лишь приблизит день, когда он хлопнет дверью. Удастся ли ему сбежать насовсем или он будет пойман социальными работниками? Обретет ли он свободу до тех пор, пока его не убьет холод, голод или дикий зверь? Или же сразу попадет в Дом Заботы? Будет ли он среди тех, кого убьют в первые дни более крупные ребята, или же продержится до службы? Выживет ли он на границе?.. Нет-нет, я совсем не хотела обо всем этом думать. Он тоже был моим сыном. И даже если бы за него дали денег, которых хватило бы нашей семье на еду на целый месяц, я бы ни за что не продала его.



Носик у деточки оказался мой, глазки и губки скорее Аскольдовы. Точь-в-точь мои глаза унаследовал лишь Шин, даже у Якова они имели аскольдов разрез и размер. Урсула продолжала быть смышленым, добрым и уступчивым ненавязчивым ребенком, и это меня устраивало, хоть я и видела в ней нотки легкомысленности. Возможно, она была лучиком света в нашем доме – всегда с улыбкой на тонких потрескавшихся бледных губах, с блеском в глазах, она была воплощением беззаботности и надежды. Слишком непохожая на других не только своими необыкновенными фиолетовыми волосами, но и отношением к жизни.



Помимо всего, у Урсулы оказались недюжинные способности к логическим упражнениям. Поразительно, но эта девчонка за раз стала обыгрывать меня в шахматах! А уж как она схватывала на лету все мои рассказы о ядовитых и неядовитых растениях, о типах кустов и деревьев, съедобных и несъедобных плодах, строению цветов и жизни растительного мира, зато не очень любила, когда я ей говорила про человеческую анатомию: растения ей оказались ближе.



Очередная противоположность Якова, ей удавались вещи, которые не интересовали брата, и в то же время, в отличие от моего первенца, она совсем не могла понять структуру общества, навыки обращения с людьми и тонкости психологии. Зевала и спешила за шахматный столик или читать пожелтевшие книги, рассказывающие о ботанике.
- Мамочка, почему у нас все в снегу? – тоскливо спрашивала она. – Я хочу посмотреть на герань и стрелолист.
Бессмысленно было рассказывать ей о ядерной зиме, в которой мы теперь навеки жили. Безжалостно и бесчеловечно было бы ей напрямую говорить, что она никогда не увидит растений кроме редких погибших скрюченных деревьев и никогда не сможет почуять чудесный запах свежескошенной травы. Я боялась признаваться ей и себе, что единственное, чего осталось живого в этом мире - мы. И это тоже временно.
Поэтому я никогда ей не отвечала.